Самые глубокие шрамы надвое срастаются

Мир из-под ног катится клубком сцепившихся дурно орущих котов. Они вылетают из приоткрытой двери таверны в осеннюю ночь. Ему приходится бежать следом, оставив выпивку на барной стойке. Он не чувствует ног, руки тоже немеют. Мир шалит нестройной картинкой мыслей и эмоций, неконтролируемого потока чувств, вываливающихся в никуда. Подстраховки нет, а он самый жалкий безбилетник в Мондштадте. Коты выпрыгивают за городские ворота и едва не разбегаются, но Кэйа успевает поймать за шкирку. Не хватало еще, чтобы Маргарита потом отчитывала всех за то, что не уследили. Руки у него порядочно трясутся то ли от выпивки, то ли от сжавшегося внутри клубка нервов, которому он не дает расплестись. Кэйа щурит в ночь единственный открытый глаз и с толикой горечи оглядывает Сидорово озеро. В одну из таких ночей Дилюк и ушел, оставив шрам напоследок, и тот неловко прикрыт фальшивой маской. Маска эта укутана слоями лжи про пиратов, про приключенческое детство; словом — про что угодно, но не про настоящего Кэйю. Коты шипят друг на друга, покачиваясь в руках, и Кэйа издает слабый смешок. Еще одна глупая ассоциация, крючок, тянущий назад, в бездну собственной памяти. Он наконец возвращается в таверну, ежась от холода. Летом теплее: когда бежишь, как мальчишка, вдоль пологих склонов виноградников, срываешь ветряные астры, растущие у озерца. Их уже ждут заботливые горничные, зовущие непоседливых мальчишек к ужину. Минуло ли то время окончательно? Кэйа не знал, но и узнавать не хотел, а потому больше не возвращался. Снял себе комнатушку у Гёте, поближе к казармам, и каждый день зарывался в кипу дел. Он должен был доказать, если не Дилюку, так самому себе: Кэйа может стать капитаном кавалерии, может превзойти упрямца, так глупо покинувшего Ордо Фавониус. К этой его дурацкой идее цеплялась вся нынешняя жизнь, ведь нового смысла никто так и не преподнес на блюдечке. Непрошенные мысли же топились в горьком вине, когда появлялись передышки. Бокал накренился, когда смуглые пальцы сжали стеклянную ножку. На его письма-предупреждения перед отъездом Дилюк так и не ответил. Конечно, Кэйа кривил душой, когда советовал не отвечать. Теперь вот жалел о своих поспешных решениях, притупляя одиночество в вине. Всяко лучше, чем топиться от безысходности. Он даже начал свыкаться. Чарльз наконец-то отошел в сторону и Кэйа отклонил голову, разглядывая помещение. Вот бы сестру Розарию сюда, ее пьяные бредни о северных снегах и набожных монашках. Но сегодня она, как назло, задерживается на вечерней молитве, Барбатос бы их всех побрал. Мысли ей, конечно, доверить нельзя — Розария с манией подозревать все, что движется, пришила бы на месте. Но слушать ее приносит мнимое чувство покоя, дает забыться. Кэйа снова оглядывает таверну: он знает здесь каждого посетителя, сколько бы людей не заходило. Вон шестипалый Хосе теребит пальцами лютню, вон Харрис с другими искателями приключений занял столик. Сегодня, как обычно, Чарльз приглядывает за Нимродом, чтобы тот не выпил лишнего. Не отворачиваясь, Кэйа опрокидывает в себя остатки вина и видит то, что заставляет поперхнуться посреди вялотекущей мысли. Через стекло бокала ярким огоньком в тусклой таверне горит макушка, взлохмаченные блондинистые волосы прячутся за воротом плаща с витиеватым рисунком. Кэйа делает глубокий вдох, пытаясь прийти в себя, и на периферии слышит удивленное «ты в порядке?» от Чарльза. Не отвечает. Вместо этого поднимается, идет пьяной походкой к свободному месту и садится напротив незнакомца, думая застать его врасплох. Не готовым к последствиям оказывается только сам Кэйа. Он удивленно распахивает глаз и едва ли не мальчишески краснеет от неудавшейся проказы в ответ на скупо приподнятую бровь. Незнакомец его оценивает взглядом и возвращается к напитку. Глаза — нет, сами зрачки, — это они так сильно пугают неожиданным сходством. Кэйа давно не видел никого из родных, из своих, из народа. Не из предателей-пешек, которых так старательно взращивали еще давным-давно. Незнакомец упрямо остается чужим для всего мира. Он ведет себя так, будто его не касаются гогочущие за спиной мужики, не касается начавшийся внезапно ливень за окном. Делает глоток, уставившись в кружку, словно уже все для себя решил и ждет, когда его оставят в покое. Сжимается в тугой узел нерв в груди. Кэйа окидывает взглядом бутылку, принюхивается: от нее тянет горьким ароматом спиртного, выдержанного столетиями. Это та самая бутылка, которую Дилюк, когда еще работал здесь, постоянно прятал подальше под предлогом заоблачной стоимости. Маятник качается: туда, и пальцы в перчатках опускаются на стол вместе с чужими, сюда — и Кэйа неожиданно для себя встает и делает заказ. Бармен хмурится. Сам знает: за такое вино он отдаст последнюю мору в кошельке. Но сейчас его не волнует мальчишеский поступок. Куда больше его волнует… Чужой колкий взгляд щурится, линия губ вздрагивает в порыве сказать что-то, но незнакомец затихает. Кэйа ставит перед ним вторую бутыль. — Я угощаю, — по-лисьи улыбается он, поправляя опавшие на лице синие волосы. — Чем обязан такой чести? — голос незнакомца хрипловатый, сосредоточенный, будто он не разговаривал уже целую вечность. А действительно, чем? Дилюка здесь нет, не перед кем красоваться и распускать павлиний хвост. Горожане не понимают поступков Кэйи, что уж говорить о соратниках из Ордо Фавониус. Кэйе… порой действительно не хватает простого внимания. — Всего лишь приветствую гостя в нашем городе. — растягивает плутоватую улыбку Кэйа, лишь бы не говорить правду. — Нашем. Вот как. Незнакомец снова опускает взгляд и хмыкает своим мыслям. Хочется наклониться, подцепить его за подбродок или хотя бы пересечься глазами, отразить ту странную искру, которая высекается в нем, точно кремнем. Он чувствует себя даже слегка обиженным таким вот выводом. Но продолжает играть по негласным правилам: — Так что же вы делаете здесь? Надолго ли к нам? Незнакомец выжидает, глядя на него в упор. Будто чувствует, что Кэйа недоговаривает. Комичность ситуации еще и в том, что оба они так и не сняли своих масок ни с настоящих личин, ни с чертовых лиц. — Просто проходил мимо. — Наконец смягчается незнакомец. — Надолго не задержусь. Он немногословен, но Кэйе хватает и молчаливого присутствия. Его интригует, что за личность кроется внутри, почему, черт возьми, он настолько отрешен. И почему его взгляд по временам кажется таким… опустевшим, что ли? Кэйа сам наливает вино из новой бутылки. Они синхронно поднимают бокалы и выпивают, наслаждаясь моментом. Собравшиеся под стоячим воротом складки распрямляются, когда опадают чужие плечи. Сторонний шум стихает в ушах. Два такта отбивает сердце, обласканное горьковатым сухим напитком. Таким же, как этот путник. — Хорошее вино, — замечает он и его голос лишь на мгновение теплый. Он встает из-за стола, ловя на себе почти детский, вопрошающий взгляд: куда ты? встретимся ли мы еще? У Кэйи горло неожиданно не производит ни звука, зато единственный глаз передает все и без слов. Незнакомец колеблется, но затем вынимает из-за плаща тонкую светлую ветвь, кладет ее на стол и уходит. Ветвь не истлела, но истерзана синими зловещими полосами, и лишь пара сохранившихся серебряных листьев выдают признаки жизни. Она словно визитная карточка, так подходит незнакомцу. Словно намек: он еще вернется, хотя бы для того, чтобы забрать свой дар.

***

Позднее незнакомец вернется, словно мираж среди снегов. Зима холодная, что молчание Дилюка. На письма он ответил один раз и крайне сдержанно: значит, уже выстроил между ними стены. Ни былой привязанности, ни лишних эмоций. Ничего: вот что заслужил Кэйа в ответ на свою искренность. Сам виноват; сам сдался перед своей слабостью, сам рассказал о том, кто он на самом деле. Дилюк был вправе резко ответить на нежданные новости, он ведь только-только похоронил отца. Первая зима порознь кажется болезнью, стремительно поглощающей все тело. Пораженные внутренности чешутся, а лекарство отсутствует. Смерть названного отца спадает с плеч, как гора, и Кэйе тогда кажется, что он может доверить хоть что-то Дилюку. Как наивно. Но сделать это позже означаешь показать, насколько сильно он не доверяет ему. Чаша моральных весов Кэйи сломана с детства, приходится прикидывать наугад: доверишься раньше — подведешь настоящего отца и план по возрождению родины, доверишься позже — собственная ложь настигнет острым клинком по горлу. Кэйа заторможено потирает повязку, шипит сквозь зубы. Шрам уже не болит, но ноет отголосками горечи. Что с ним стало? Разнылся из-за одиночества, как будто не нес его мантией на плечах. Сейчас все ощущается так… незавершенно. Пустоты внутри Кэйа с детства заполняет образами Дилюка: его детскими улыбками, его беззаботным смехом. Его устрашающе-злым лицом, полным ненависти к сводному брату в проклятую ночь. Длительное отсутствие накладывают свинцовый отпечаток. Кэйя беспричинно злится, копит гнев внутри себя, как бутыль с тепловой феей. Это влияет на работу, на собранность. Даже терапия вином не помогает. Будто сговорившись, все припоминают только о Дилюке: Дилюк умный, Дилюк отважный, Дилюк то, сё. Был. Бегаешь по кругу, пытаешься цепляться за него, а его образ стремительно тает с течением времени. Оно вообще немилосердно, заставляет жить дальше, не дает шанса на переваривание мыслей. И рассказать некому: стоит только заикнуться о том, кем он должен был стать в Мондо на самом деле — его тут же выгонят с позором. Кэйа сгоряча сбегает. Сам, от назойливого шепота в ушах. Вылетает из города на лошади и галопом проносится через Спрингвейл и Вольфендом. Он мчится, не оглядываясь. Жеребец под ним загнанно ржет, когда дорога уходит в крутой подъем, замедляет ход. Впереди обрыв и Каменные Ворота, дорога в Ли Юэ. Встревоженное сердце Кэйи жужжит в ушах. На уступе сидит незнакомец, завернувшись в плащ. Он не оборачивается на стук копыт, не делает ни одного лишнего движения. Кэйа выжидает еще пару секунд, охваченный оторопью и юношеским любопытством, однако ничего не происходит. Что ж: раз у Кэйи не вышло сохранить связь с одним ценным человеком, он попробует наладить ее с другим. Попытается. Он садится рядом и кладет на колени ветвь. Странный подарок помогает удерживать ускользающие мысли, так что Кэйя всегда носит его с собой. Незнакомец переводит пронзительный взгляд с ветви на Кэйю. — Расскажи мне о них, — просит Кэйа, как ему кажется, искренне. Раздается сухой смешок. — Я не нанимался служить мальчишкам. Кэйа тушуется; он не хотел даже случайно задеть рыцарскую честь. Все это прошлое, в котором он — потомок властного рода, кажется палкой о двух концах; уже забытое и бесполезное, оно все еще бьет по рукам в самый неподходящий момент. — Тогда назови хотя бы имя. Пожалуйста. — И смотрит на него одним глазом так умоляюще, словно вновь стал ребенком. Незнакомец сжимает кулаки, смотрит некоторое время вдаль, не произнося ни слова. Тихая эфемерная безмятежность успевает окутать Кэйю невидимым покрывалом. Как гладь воды перед штормом. — Дайнслейф. И покрывало спадает с плеч, стянутое чужой сильной волей. Лишь одно слово, произнесенное с характерной хрипотцой, а сколько в нем смыслов. Последняя надежда, свет что угасает прямо у всех над головами. Смятение и грохот падают в недра пустоты, за которой нет ничего божественного. Надежда, да уж. Кэйа и сам роняет голову и издает нервный смешок. Дайнслейф вздергивает бровь. — Тебе тоже знакомо это жгучее чувство, будто ты несешь на себе бремя чужой веры в лучшее, да? Дайнслейф удивлен: его глаза раскрываются чуть шире, лицо неуловимо меняется. Голос спустя долгие секунды молчания смягчается и сквозь внешнюю холодность проскальзывают крупицы одобрения. — Вполне. Нутро у Кэйи приятно подрагивает, будто сейчас снова праздник ветряных цветов, а ему дарят свежий полевой цветок, покрытый изморозью. Тонкий аромат — что нить, за которую удается зацепиться. — Слушай, Дайнслейф… Приходи еще, ладно? Обещаю, я угощу тебя первоклассным вином. Подумав, Дайнслейф кивает. Пока они ведут неспешную беседу, небо из закатно-сиреневого выцветает в темно-синее с отсветами далеких звезд. Далеких и таких же потерянных.

***

Не сказать, что они видятся часто. Явления Дайнслейфа стихийны и периодически его приходится хорошенько поискать. Едва ли это совместимо с рыцарским графиком, но капитан кавалерии знает, как улизнуть в нужный момент. Каждой встречи Кэйа ждет, как манны небесной. Дайнслейф приносит с собой истории и покой, словно бальзам на израненное сердце. И тогда рой сомнений в груди затихает, пускай на время; когда они встречаются взглядами — наступает долгожданная тишина. В ответ Кэйа рассказывает, что успело произойти в Мондштадте. Однажды Кэйа упрашивает Дайнслейфа: — Как так вышло, что ты скитаешься по миру и нигде не пустил корни? — Никак. Дом там, где я сам. — пожимает плечами Дайнслейф. — И все же? Дайн не отвечает, пуская в ход свой привычный тяжелый взгляд. Но такие приемы перестают работать на Кэйе спустя несколько встреч. — Ну хорошо, раз так. — Кэйа достает свой меч и играется с ним, закручивая винтом. — Давай пари: мы устроим спарринг на мечах; если я выиграю — ты расскажешь, почему ты так и не нашел себе пристанище. А если я проиграю… — … Ты перестанешь меня расспрашивать? — саркастично спрашивает Дайнслейф и на его губах мелькает полуулыбка. Неужели Кэйа спит и видит сон? — Нет, нет-нет-нет. — Тараторит он, проморгавшись как следует. — Если я проиграю — что ж, капитан кавалерии останется без кавалерии и разгонит всех лошадей со стойбища. Дайнслейф давится вздохом, едва не засмеявшись. — Не поранишься, мальчик? — усмехается он. — Я не мальчишка! Уже нет. — вспыхивает Кэйа, запальчиво разрезая воздух. — А ведешь себя как юноша. — посмеивается Дайнслейф, но на порядок мягче. Он материализует свой меч: красивый, каких еще никто не видывал. Изящное серебро со вставкой лазурной синевы, сферообразная небьюла на гарде скрывает мерцающие огни, а их опоясывают извивающиеся линии, переходящие в бесконечность. Искристые окончания звезды соединяют рукоять и лезвие. Словно шипы, предупреждающие, что никто кроме хозяина не возьмется за меч. Кэйа застывает, засмотревшись на оружие. Нет, на произведение искусства. Он почти пропускает удар, вовремя успевая отклониться. Прядки сизых волос взметаются в воздухе. Кэйа пропускает удар сердца, когда полувольтом разворачивается и блокирует следующий взмах. Дайнслейф действует быстро, но обдуманно; метит прямо в грудь. Сейчас Кэйа точно чувствует себя мальчишкой, как будто это не он учился фехтовать с юности. Удар, еще удар. Не забывай переставлять ноги, двигать руками быстрее. Мысли о том, как он вместе с Дилюком неуклюже машут мечами, заполняют сознание стихийно. Неприятно. Комок застарелой боли проступает внутри и он запинается нога о ногу, теряя равновесие. Чужой меч проходится совсем рядом, рукоять бьет под грудь. Кэйа валится, зло шипит. Коленки еще долго будут болеть, — говорит его сознание голосом маленького Дилюка. Кэйа тогда тоже постоянно падал на колени и обе руки, прямо как кошка. Это придает ему неожиданной злости. Настоящий Кэйа ужом разворачивается и пинает Дайнслейфа по ногам, как придется. Хитрит. Тот оступается. В следующий миг Кэйа настигает его ударом, затем еще одним, но меч застревает в чужом плаще. Дайнслейф уводит лезвие в сторону и они катятся по траве. Стукнувшись о дерево, они расцепляются и разлетаются в стороны. Кэйа неожиданно громко смеется и вместе со смехом улетучиваются нервные мысли. — Мы проиграли. — выдыхает он. — В реальности мы бы погибли. — сухо констатирует Дайнслейф. — Я бы как-нибудь изловчился. Дайнслейф качает головой, прикрывая глаза. Кэйе все еще мерещатся слегка приподнятые уголки губ. — И все-таки. — Кэйа поворачивается к нему лицом, опираясь на локоть. Ему очень хочется узнать, как Дайнслейф отзывается на сокращенное имя, но в то же время страшит возможная реакция. Кэйа по-лисьи щурит глаза. — Почему ты до сих пор скитаешься, Дайн? Дайнслейф издает рваный вдох, поворачивает к нему голову. Непохоже, что он сильно против, но им двоим так непривычно, что они еще долго выдерживают паузу. — Ты же проиграл, — хмыкает Дайнслейф. — Но и ты не выиграл. Дайнслейф закрывает глаза, сопротивляясь этому факту. Ну и пусть. Кэйа впитывает каждую его эмоцию, каждую перемену как губка. Вбирает в себя необычный, невозможный для реальности образ. — Я не завершил некоторые свои дела. — Просто говорит Дайн. — Есть еще те, с кем я хочу свидеться. — Похоже, они очень дороги тебе. Дайнслейф кивает, не тратя время на слова. Во взгляде его проступает сиюминутная нежность и тут же гасится о гранит безразличия.

***

Шутливые дуэли на мечах перерастают в привычку. В конце-концов, так проще разговорить Дайнслейфа, который предпочитает наблюдать больше, чем молоть языком. Да и для Кэйи это хорошее подспорье: фехтовальные навыки Дайна превосходят в три, а то и в четыре раза всех рыцарей Ордо Фавониус. У них нету и шанса. В одну из таких дуэлей снова вмешиваются непрошенные мысли. Кэйа валится на траву и поднимает руки, прося передышки. Дайнслейф садится рядом, недоуменно поворачиваясь: — Периодически ты отвлекаешься на что-то совсем далекое. — Ты все-таки заметил, да? Кэйа вздыхает и сокрушенно приподнимает брови. Самое худшее поражение для него — то, в котором его хорошо выстроенную стену лжи и добродушия пробивает слишком наблюдательный взгляд со стороны. Дайнслейф не находится с ответом, вместо этого убирая меч в ножны, и Кэйа продолжает: — Я тоскую по нему. По одному очень хорошему человеку. — Он переводит взгляд на небо, чтобы не чувствовать предательскую горечь в уголках глаз. — Наверное, он был мне очень дорог. — Так дорог, что до сих пор болит глубоко внутри? — Да. Наверное. — Кэйа улыбается и хлюпает носом, чувствуя себя полным придурком. Придурком, который неожиданно нашел понимающего человека. Они молчат, думая каждый о своем. Былое навсегда осталось позади, но продолжает саднить несмотря на прикладываемые усилия. Дайнслейф наконец поднимается и протягивает руку — Кэйа с благодарностью ее ловит, вбирает едва ощутимое тепло. — Мы поссорились, очень серьезно. — Кэйа мотает головой, пытаясь прийти в себя. — Он ушел далеко и, видимо, надолго. А я так и не смог сказать, что мой дом был рядом с ним. Теперь уже нет, наверное. Он оговаривается, слабо веря, что у него вообще есть силы что-то признавать. На деле собственное сердце — все еще сердце слабака, который не смог сдержать данное слово, не выдать тайну. Слабака, который хотел, чтобы его понимал хоть кто-то. — Нет ничего зазорного в том, чтобы испытывать боль по утраченному. — Почему? — Кэйа обращает на него отчаянный взгляд. — Я думал, ты сам так ни к кому и не привязался. — То, что я слишком давно брожу по миру и не проявляю эмоции по каждому пустяку, не делает меня бесчувственным. — Дайн пожимает плечом. — Слишком уж много сожалений прожито. Но умение отпускать порой тяжелее, чем мы можем себе представить. Приходится многому учиться, и не один десяток лет. Кэйа бестолково чешет голову, пытаясь понять его ход мыслей. Получается не очень. Дайнслейф иронично поднимает брови. — Что, слишком много сложных слов для маленького принца? — Возможно. — Кэйа улыбается одной из своих нахальных улыбочек. — Было бы проще, если бы ты толковал как для детей. Дайнслейф уже готов что-то возразить, но в последний момент он хмыкает. — Если он тебе дорог, у тебя есть выбор: либо снова написать, либо отпустить. — Но я же не… Я не уверен, что что-то изменится. Кэйа понуро опускает голову, поднимает с земли меч и убирает его в ножны. Это сложно: пытаться дать чувствам ход, это глупо, это неоправданно рисково для положения Кэйи в Ордо Фавониус. Но он хочет попытаться. — Полную уверенность в будущем могут испытывать только боги. — Дайнслейф предвзято косится на Глаз Бога на бедре Кэйи. — Люди же вынуждены пробовать на свой страх и риск.

***

И Кэйа пробует. Снова пишет на свой страх и риск в организацию, к которой присоединился Дилюк. Шанс на то, что он получит письмо и ответит стремится к нулю. Странный шифр, который он находит, придает уверенности, что связи организации опоясывают весь Тейват, а значит и до Дилюка могут дотянуться. Пишет он дозировано, и в основном по делу: рассказывает больше о расследовании, об Эрохе и о том, что за всю эту кашу взялась Джинн. А значит, подлеца обязательно выведут на чистую воду. Однако Кэйа больше не говорит о чувствах, не распространяется насчет своих соображений. Кажется, этому он учится у Дайна. Но ответ так и не приходит. Кэйа ждет месяц, другой. Боги не слышат мольбы, они слепы к угасающим чувствам. Со злости он отламывает пару крыльев на оправе своего Глаза Бога. Мондштадцы сначала удивляются, мол, как же так, посягнуть на божественный дар? Но это единственный способ донести горькую правду сквозь молчание лжи. Затем приходит цветущая весна и вместе с ней возвращается Дайнслейф. Кэйа видит его в Спрингвейле, куда отправляется по поручению ордена. Он придерживается за руку, прислонившись спиной к вековому дубу, и смотрит на маленькое поселение с высоты. Дайнслейф всегда ведет себя отчужденно и одиноко, никогда не приближается к большим городам без надобности — только если не в таверну заскочить. Вот и сейчас он не горит желанием идти вниз, осиять деревенских жителей своим диковинным видом. Просто смотрит на пасторальную картину, не желая двигаться. В такие моменты он выглядит расслабленнее обычного. В такие моменты он очень обманчив. Стоит только лезвию просвистеть в паре сантиметров от головы, как Дайнслейф резко оборачивается и парирует атаку. Всегда готовый к схватке. Прекрасный. Они дерутся куда дольше: прошлые дуэли не прошли даром и Кэйа много, чему научился. А еще стал больше хитрить, так, чтобы не подставляться. Кэйа отпрыгивает назад, встречает чужой клинок своим и они уходят вглубь леса. Дайн бьет жестче обычного, совсем перестав его жалеть. Наконец-то признал его способности. Но сейчас нужна не победа. Кэйа дает занести лезвие над своей головой, присаживается и хватает за запястье правой руки, тянет на себя. Второй рукой сжимает рукоять восхитительного меча поверх ладони Дайна и насильно пригибает к земле. Дайнслейф кривится полувопросительно полуболезненно. — Что с ней? — фыркает Кэйа, — Расскажи уже, почему она тебя так мучает? Он же видит, как Дайнслейф раз за разом прячет потемневшую часть тела, не дает к ней притронуться. Вот и сейчас он выворачивается, болезненно зашипев. — Не трогай! — взвинчивается его голос. — Это тебя не касается. — О, еще как касается. Может я и мальчишка, но зрение-то меня не подводит. Дайн сжимает губы в тонкую полосочку и щурится загнанным в угол котом. Звезды на дне аквамариновых глаз посверкивают беспокойством, а не злостью. Забавный он: делает все, чтобы отстраниться, и тем не менее беспокоится за других. — Убеди меня. — Требует он. Кэйа взмахивает в неопределенном жесте. На обычных людей его речи действуют как нектар, убедительно и верно. Но Дайнслейф разительно отличается хотя бы тем, что его стену скептицизма легко не пробить. — Я просто не могу смотреть, как ты корчишь из себя стоика, раз за разом страдаешь от этой… штуки. Назови мне хоть одну причину, почему я не должен к ней прикасаться, если ты так о ней печешься. — У меня нет на это времени. — упрямо ворчит Дайнслейф. Он разворачивается, направляясь в другую сторону, но Кэйа цепляется за полы плаща. У него всего лишь одна попытка и он обязан не глупить, но он — — Ты мне не безразличен, Дайн. — Кэйа качает головой, под конец почти шепча. Начало было очень громким, да, но теперь ему страшно взглянуть в лицо. За год знакомства они столько успели обсудить. Кэйа хочет знать больше, хочет впустить в свой мир того, кто не позволил ему схлопнуться. Натяжение плаща исчезает, Дайнслейф останавливается, но разворачиваться не спешит. — Ты уже догадался, почему я не могу никому доверять в этом городе. Ты, я… мы оба из тех мест, о которых предпочитают не говорить за столом в приличном обществе. — Кэйа посмеивается, позволяя себе мимолетную слабину. — И пока что ты единственный, кто по собственной воле захотел проводить время со мной, несмотря на мою невеселую историю. — Кэйа запинается, неуютно поведя плечами. — Я и сам хочу быть человеком, которому ты можешь доверять. Ты же знаешь, я прекрасно храню тайны. Дайнслейф думает долго, даже слишком; слышно, как в его голове мысли гудят. Наконец он разворачивается, а взгляд смягчается. — То, что я расскажу, возможно принесет еще больше горя. Кэйа согласно кивает. — Хорошо. У меня действительно мало времени для сомнений. — Выдыхает Дайнслейф. — Все мы, наша родина… так или иначе прокляты. Эта рука и эти шрамы, — он указывает на часть лица, прикрытую маской, — тоже наследие от проклятья. Заслуженно или нет — каждый судит сам по себе. Но я не хочу, чтобы ты соприкасался с ней, Кэйа. Не хочу, чтобы испытывал судьбу и экспериментировал, заденет тебя проклятье или нет. Кэйа поджимает губы, обдумывая информацию. Наконец выпускает плащ и просит рассказать больше про него. Сам он может пересказать только крупицы тех сказок, которыми его кормили в далеком детстве.

***

Эта тайна укрепляет их хрупкое доверие. Дайнслейф понемногу раскалывается и рассказывает больше. Понемногу историй набирается на целый том, но Дайн настаивает на том, что из него плохой писатель. Иногда Кэйа приносит ему и вина и закусок, импровизируя пикники. Он и сам не понимает, как перерастает юношеский максимализм и стремление всюду влезть. Его мир, и без того узкий и темный, впускает в себя Дайна, как ночное небо пускает в гости звезды. А звезды отвечают бледным, но искренним светом. Дайн не любит вспоминать о прошлом: после того, как он обмолвился о путешествии с девушкой, он больше не заговаривал о ней. Кэйа и сам понимает: это то сожаление, что Дайнслейф носит в себе годами. Зато ему куда лучше удаются истории о настоящем: как люди в Ли Юэ сейчас торгуются, какая курьеза произошла с самураем в Инадзуме, какие идиотские выводы делают некоторые ученые, исследующие древних големов. Некоторые названия кажутся совсем незнакомыми, но Кэйа тщательно все запоминает и записывает в список мест, обязательных к посещению. Когда-нибудь в будущем. Они все так же продолжают свои импровизированные дуэди. Теперь уже Кэйа любит подловить на чужой ошибке. Иногда он использует новые финты, оттачивая до блеска, а иногда импровизирует. В глазах Дайнслейфа проскальзывает одобрение. Кэйа больше не ждет ответных писем: устал наверное. Он еще очень далек от того, чтобы полностью отпустить некогда дорогого человека, хоть и простил ему ситуацию. В конце-концов, Дилюк так никому и не проболтался об истинных целях Кэйи, которые тот с треском провалил. Зато Кэйа находит новые письма от торговцев информацией; когда он показывает письма Дайнслейфу, тот с легкостью подбирает нужные ключи, как будто всю жизнь это делал. Ответ у него всегда один: Орден Бездны переписывается и того хуже. Коты больше не сбегают, а Чарльз стал меньше замечать Кэйю в таверне. Наверное, он и правда немного повзрослел. Спустя время доходит одно письмо: Дилюк пишет что-то о повязках, предупреждает о возможных неприятностях в работе с орденом. Слова написаны отчужденно, и будто бы ни о чем, уже не терзают душу. Остается лишь едкое послевкусие горечи. Кэйа решает для себя, что остаться в дружеских отношениях с названным братом будет лучше, чем оборвать вообще все связи. Когда он делится соображениями с Дайном, тот кивает: сам бы не поступил лучше. Они еще некоторое время обсуждают сомнения Кэйи. Дайнслейф задает именно те вопросы, которые меньше всего приходят в голову. Зато ответ на них всегда оказывается действенным. — Поднимай меч, — требует он, принимая свой обычный менторский вид, — мы еще не закончили на сегодня. И они вновь скрещивают мечи, увлеченные красотой движений, динамикой схватки. Кэйа вдруг понимает, что даже если бы дуэль спешно остановилась, он не смог бы позволить Дайну уйти. Не сейчас. Кэйа контратакует, вольтом уходит от следующего удара, плашмя стравливает их клинки. Вылетает искра, а по рукам пробегает вибрирующая отдача, и мечи падают из рук. Кэйа не теряет ни секунды, не давая подобрать: хватает за запястья и разводит в стороны. Часть наруча больно впивается в ладонь, но Кэйа не обращает внимания. Дайнслейф ударяется спиной о бочки: на сей раз они остановились у одинокого домика посреди поля, заброшенного из-за близости к Вольфендому. Кэйа удерживает его за запястья, прижимая их к стене. Поддается искушению, проходясь большими пальцами по тыльной стороне ладони. Кожа шершавая, где-то покрытая застарелыми шрамами. По загривку проходят мурашки. То, что он собирается сказать, до жути пугает и приводит в восторг. Дайнслейф-учитель не оценил бы. — Мой принц? — язвительно выдает он, превращая глупую ситуацию в шутку. — Что ты делаешь? Кэйа нервно смеется. Это прозвище он получил после очередного нытья, и вполне справедливо, как заметил Дайнслейф. — Не ёрничай, Господин-Хранитель-Палок. Мы ведь уже решили, что это бесполезные клички из прошлого. Дайн только хмыкает, но Кэйа чувствует, как пульс у него шально подскакивает. — И все же? — Импровизирую? Кэйа ослабляет хватку, намеренно дает ему остановить себя. Не может до конца признаться, что его чувства к Дайну начинают выходить из берегов. Он ощущает нежную слабость и тягу к человеку, который понимает его так хорошо, но всегда осторожничает в личных чувствах. Кэйа тянется носом к чужой шее. На полпути его. ожидаемо, останавливает чужая рука, упираясь ладонью в грудь. Дайнслейф заглядывает ему в глаза искренне, почти беспристрастно. Почти. — Ты же понимаешь, что так горю не поможешь? — уточняет он. — И не вернешь своего брата. Кэйа улыбчиво-грустно качает головой. Все он понимает: Дилюк не вернется, не погладит по голове в случае оплошности. Его свет внутри Кэйи сошел на нет, как догорающие угольки, а образы исчезли один за другим. — Но ведь и ты не сможешь вернуться к ней. — упорствует Кэйа. Дайнслейф выдыхает сквозь сжатые губы. — Не смогу. Как и не стану заменой Дилюку. Вот же. Кэйа не отходит, хищно замирает, пытаясь придумать хоть один адекватный ответ. — Мне не нужна замена. — Кэйа щурится. — Благодаря тебе я могу двигаться дальше. Мне нужен только один великовозрастный вздорный тип, возомнивший себя ментором. Он всегда говорил, что времени у него мало, так что… Может быть он согласится на одну авантюру? Слова выходят почти мурлыканьем, вибрирующим в груди. Дайн может чувствовать это — пальцы все еще остаются на месте, холодные и сухие. Кэйе до жути хочется склониться и поцеловать их, выказать все свое уважение. Дайнслейф сомневается, хмурится. Он протягивает вторую руку и меч возвращается к хозяину. Нутро у Кэйи неприятно сжимается: возможно, он переборщил и сейчас от него просто уйдут восвояси и больше не вернутся, но… Меч уходит в ножны, а их снимают с бедра, отставляя к краю бочек. Кэйа провожает его удивленным взглядом, затем чувствует, как рука с груди исчезает. Он совсем не ожидает того, что ладонь перемещается ему на шею, а пальцы скользят в растрепанных сизых волосах. Дайнслейф опускает глаза в землю, засопев. Его щеки слегка заметно подернуты румянцем, брови сдвинуты в одну линию. Он наслаждается прикосновением, но будто бы не хочет сознаваться в чем-то. Забавно, как такой долгожитель, владеющий мощным оружием, теряется в романтике. — Все в порядке? — Кэйа аккуратно приближается, проводит пальцами по плечу, не скрытому под доспехом. — Если ты не хочешь, давай остановимся. Кэйа запинается. Идти на попятную с Дайном не хочется, но и сопротивляться его выбору — тоже. Дайн наконец переводит на него взгляд, в котором написаны и отчаяние, и слабость, и толика нежности. — Все более чем нормально. — Хрипло выдавливает он. — Я не… я не привык к чувствам. Кэйа кивает. Для Дайнслейфа пятьсот лет скитаний могли быть наполнены чем угодно, а он выбрал бесконечную погоню за Орденом Бездны вместо того, чтобы прикипеть к одному месту, к одному человеку. Скорее всего, даже после сегодняшнего дня Дайн снова уйдет, влекомый долгом. Но Кэйа должен хотя бы попытаться. Он прикасается носом к щеке, выдыхает слабо. Дайнслейф едва заметно расслабляется и поворачивает лицо, щурясь. Они в миллиметре друг от друга, и чужое дыхание опаляет кромку губ. Чужая ладонь надавливает Кэйе на шею и тот, получив негласное дозволение, осторожно целует. Цепляется за его сухие губы, пробует их на вкус. Поцелуй неловкий, и Кэйа обещает себе вернуться к этому чуть позже. Затем соскальзывает губами ниже, выцеловывает подбородок. Пальцы опускаются на пояс, оглаживают изломы линий, выступающие на бедрах полукруглые детали. Дайнслейф не накаченный, а скорее жилистый, и все детали в нем лишь подчеркивают тело. Дайн вдыхает полной грудью и Кэйа ловит этот вдох, получая ответный поцелуй. Может быть, он намеренно врал, что не привык к чувствам: поцелуи у него выходят отлично. Кэйю штормит от если заметных цветочных ноток в чужом аромате, смешанных с чем-то таким, вызывающим мурашки по коже. Ему хочется трогать больше, чувственнее. — Можно? — негромко спрашивает он, притрагиваясь к застежкам плаща по обе стороны от звездообразного узора на груди. Будто живой, он еле заметно мерцает. Дайн скашивает глаза, ухмыляется. — Твоя авантюра куда глубже обычной дуэли на мечах, а? Кэйа смеется бархатистым смехом, который в последнее время выходит таким легким в компании Дайна. Ехидные речи вызывает бабочки в груди, распаляют чувства. — Гораздо глубже. — Кивает он. Дайн кладет свои пальцы поверх, показывая, как отцепляется плащ. Устройство застежек хитроумное даже для Канриа’ха. — Только не поранься снова, маленький принц. — Вкрадчиво, полушепотом говорит Дайн. Может показаться, что он опять шутит, но Кэйа знает: в этом тоне бережное предупреждение тому ребенку, что стыдливо признался чужаку в ссоре с братом. Сейчас Кэйа уже не ребенок — вырос за год, вытянулся, да и морально стал крепче, да и Дайн не чужак. Кэйа отцепляет застежки и плавно снимает с плеч плащ, осторожно складывает его пополам и кладет на бочку рядом с ножнами. Без своего плаща Дайнслейф кажется еще более тонким и беззащитным. Не таким грозным, но при этом сохраняет изюминку. Кэйе хочется заглотить его целиком: он бы даже не подавился. Чужие руки сжимаются на поясе Кэйи. Им обоим нужно немного времени, чтобы принять факт взаимного желания. Кэйа не торопит, выдерживает паузу. Дайнслейф, который в бою совсем не жалел его, теперь осторожничает и гудит воздухом сквозь зубы, как сгусток элементальной энергии. Звание хранителя — того, кто умеет сохранять, дорожить — и правда очень идет ему. — Научился у тебя защитным мерам. — несерьезно отвечает ему Кэйа. Пальцы его как бы невзначай соскальзывают вниз, к застежке на брюках. Дайнслейф тут же хмурится и слабо выдыхает. — Если ты не хочешь… — повторяется Кэйа. Дайн давится воздухом и вместо ответа обхватывает его лицо двумя ладонями и целует так глубоко, что Кэйа не успевает даже вдохнуть. Язык у него шершавый и негибкий, но настойчивый. Кэйя сталкивается с ним и чувствует вибрацию от стона, когда его пальцы сжимаются на паху. Не давая и шанса на попятный. Кэйа сгибается пополам, присаживаясь на колени, заботливо расстегивает ширинку и приспускает форменные брюки вниз. Про себя присвистывает: с левой стороны бедро едва задето проклятьем и он, помня предупреждение, послушно его не касается. Зато он обхватывает пальцами основание члена и накрывает головку губами. Поднимает глаза к Дайну и плутовато щурится: того повело от чувств не меньше. Дайнслейф зарывается руками в его волосы, едва сжимая, старается не давить. Кэйа заглатывает сначала часть, а потом и полностью. Ему срывает крышу: он входит в какой-то дурной быстрый темп. Чем дальше, тем больше Дайн подмахивает бедрами навстречу. Головка ударяется Кэйе в нёбо, податливая и налившаяся. В какой-то момент Кэйа отклоняет голову, вдыхая свежий воздух, только чтобы пройтись губами с по члену с разных сторон, прикусить у основания и услышать, как хрипло Дайн шипит сквозь зубы. Ему вообще тяжело даются стоны: он просто забыл со временем, как воспроизводить этот звук, а тут целое поле непаханное. Буквально. Дайнслейф не выдерживает, поднимает Кэйю на ноги и подхватывает под бедра, приподнимая. Он и пересаживает его на бочку, меняясь местами: теперь уже Кэйа прислонился спиной к дому. С него снимают штаны, расстегивают под грудью рубашку. Дайнслейф снова целует Кэйю в губы, чувственно и крепко. Он весь неожиданно подрагивает, и такой отклик не может не возбуждать. Поцелуи запечатываются на груди и торсе Кэйи, как руны. Он тихо стонет от нетерпения, подаваясь бедрами вперед и проводя стояком по ноге. Между ними проскальзывает столько искр, что впору создавать новую машину Пурсины. Дайнслейф нежен до определенного момента. Как только Кэйа расслабляется, наступает его через удивлять. Чужая рука сжимается на члене, надрачивая так, что слышны только всхлипы в такт покачивающейся руке. Он цепляется ногами за пояс Дайна, пальцами впивается в торс, когда проступают первые капельки спермы. Дайн сцеживает их большим пальцем и обволакивает собственный член, стоящий колом и бьющийся о бедро Кэйи. Следующая порция уходит на то, чтобы помочь подготовить его, и эта подготовка — одна из самых тщательных, которые он только мог себе вообразить. Обычный Дайнслейф сказал бы «смотри и учись», но этот без всяких слов выражает все, что думает. Дайнслейф подходит вплотную и разводит его ноги шире, притираясь. Цепляет за подбородок, заставляя смотреть только себе в лицо. Властные нотки в его жестах притягивают, как сильный запах хищника. Кэйа стонет протяжно и сипло, и Дайна внутри — неожиданно много, он заполняет собой до краев. Член легко скользит вдоль, сначала медленно и осторожно, но чем дальше, тем меньше Дайнслейф осторожничает. Кэйа наклоняет корпус так, чтобы можно было сцепить ноги на его поясе и вобрать как можно глубже в себя. Он не помнит, как кончает: сперма забрызгивает собой всю рубашку, но на это плевать. Дайнслейф склонился над ним, вцепился в плечи своими ледяными пальцами и уткнулся носом в шею. Его маска держится на честном слове, грозясь упасть Кэйе на грудь — он придерживает ее пальцами, вопросительно заглядывая в глаза. Изумительные, как и все в нем: подернутые пеленой наслаждения, потемневшие. Дайн доверительно наклоняет голову и Кэйя все-таки снимает маску, чтобы заглядеться на его лицо, не прикрытое личиной стороннего человека. По щеке снизу вверх змеится проклятье, извивается тонкими сине-черными полосами. Но это не уродует его. Скорее похоже на своеобразный шрам, на отпечаток, оставленный нелегкой судьбой. Кэйа улыбается счастливо и так по-идиотски, потому что ему отвечают благодарной улыбкой и целуют прежде, чем выйти. Когда они собирают себя по частям — с трудом, но все же, — Кэйа предлагает заглянуть в «Хорошего Охотника» и угостить Дайнслейфа мясными рулетиками. На удивление, он не отказывается. Прежде, чем отправиться в дорогу, он касается губами — интимно-нежно — макушки ошалевшего от счастья Кэйи, трепля ладонью волосы.

***

Проходит еще год. Дайнслейф со своими визитами становится неотъемлемой частью жизни Кэйи. Хоть он и остается весьма опасливым в личных отношениях, Кэйа к нему привязывается сильнее, чем сам того хотел. Иногда Дайнслейф возвращается весь избитый и израненный после стычек с Бездной. У Кэйи в такие моменты голова забита только тем, как бы найти лечение, заставить Дайнслейфа продержаться до врачебного домика Забита тем, чтобы помочь, выходить. Прямо как сейчас. Дайнслейф падает в его объятия и тяжело дышит: в боку рана, кровь он едва остановил тряпицей. Кэйа прижимает его к своему плечу, давая отдышаться, и глядит вдаль на дорогу, просчитывая маршрут. Так он и замирает, с Дайном в руках. К ним направляется чья-то высокая фигура в алом костюме. Кэйа прислушивается то к прерывистому дыханию, то к негромким шагам. Уж его сейчас Кэйа точно не готов видеть и слышать. Подумать только, кто вернулся. Они глядят друг на друга, но Кэйа не чувствует ровно ничего. Дорога ведет в сторону винокурни, куда направляется Дилюк. Именно он смотрит на них с равнодушным непониманием. Его не было слишком долго, слишком много всего, что Кэйа объяснять уже не хочет, да и не в состоянии. Сейчас у него есть гораздо более серьезная забота и повод для беспокойства. Кэйа поднимает укоризненный молчаливый взгляд на Дилюка и лишь крепче стискивает Дайнслейфа в за плечо. Где-то там, на винокурне, остается лишь один из двух котов. Второй сбежал, найдя себе новый дом.