Ритуал братьев

Злой Саша это голодный Саша, бессильный Саша. – Олеж, спасибо за то что поделился своей энергией, но я не намерен, хоть как-то обращать внимание на то как ты смотришь. – Ты уже обратил, – говоря это, Марьяна привычно, слегка радостно переваливалась с пятки на носок, развевая края черного платья, что уже довольно долго липло к брюкам Ларионова, – Зачем тогда отдаешь кольцо? В словах женщины чувствовалась недосказанность, но куда меньше дрожи в голосе после оплакивания солдата, пленника. – Если бы ты согласился, я бы показал тебе все, что я вижу! Ты хочешь посмотреть сейчас? Я знаю, что могу. – Не ходи туда. – Ты не ходи. Слушать то же самое, но от Марьяны, заставляет Олега растерянно глядеть в спину; ему было интересно, услышал ли брат. Олег тянулся руками но даже не пытался ухватиться за Сашу – он видел на нем тёмные следы, но ни за что бы не поверил, что у того могли появиться проблемы с контролем. Рассматривая родную фигуру он ждал, пока появиться хоть какой-то знак. Что-то более весомое, чем собственное желание и злость брата. Хоть на капельку схожее с действительно важным, а не напыщенным. Тогда он дождался. — Пошли. Олег сразу же сорвался с места, старался успевать наступать на края все менее и менее различимой тени брата. Тот был быстрее и шагал шире, словно десятки лет проводил именно на этом кладбище и знал здесь каждую тропинку. Когда они добрались до края, где стоял домишка с муллой — он не был уверен, насколько это вообще было логично, учитывая, что Марьяна разглядела тут какой-то немецкий лагерь — Саша развернулся. Глаза, закрытые зачитанными линзами, были совсем чёрные. Олег своей спиной закрывал свет прожектора и камеры, что с радостью бы уловили побольше, но на таком заросшем кладбище, с множеством ограждений, никакой оператор не рисковал; даже Коля за годы работы прикипел к камере, не хотелось бы ее разбить в погоне за двумя куда более молодыми братьями. — Уходите! Очередной крик на территории погоста отдавался в ушах Олега эхом и стоном душ. — Саш. — К стене, — Саша диктовал, указывая пальцем, — Ты можешь видеть? Олег сразу кивает; конечно, ему не нужно никакое дополнительное пространство, он уже видел. Уместив спину у теплой, благодаря чьей-то практике, стены, он нервно кусает губу, и мысленно обещает себе больше этого не делать. — Успокойся, — он просил шепотом, — И будь потише пожалуйста. — Ты точно видишь? Олег молчал, бесился. Ему не нравилась ни ситуация, ни Саша. Только по истечению еще десятка секунд и взгляда в ноги Саши, что как обычно были обтянуты кожаными штанами, и наверняка мерзли не в угоду худому телу, он пересиливает себя и отвечает. — Полностью. — Посмотри. Не двигайся. Я разберусь. Олегу не оставалось ничего, кроме как встать плотнее к стене; надежда, что та станет отличной опорой ему на будущее, угасала с каждой секундой. Он уже чувствовал, как теряет баланс. Тонкая грань, что с трудом соглашалась не влиять на Олега, как на, в первую очередь, живого, сейчас во всю пользовалась моментом и ударяла железным прутом по его психике. Словно бы он сам был беззащитным цыпленком, живым, но и без скорлупы. К тому же, он слишком долго игнорировал нефтеобразную черноту. Олег уверял себя, что слишком много сил вложил в кольцо, и именно от этого его немного мутило, медленно выворачивало, не позволяя всему сразу добраться до него. Будь он полностью трезв в ощущении силы, он мог бы сойти с ума. — Смотри на нее, – отвратительные нити потустороннего цеплялись за кожу, и мелкой дрожью покрывалось тело от омерзения, — Будет тебе урок по проклятьям. Отблески чего-то родного за спиной успокаивали, не давали ему сомкнуть глаз и сдаться. Но, если честно, уроки Саши ему раньше нравились куда больше. Тогда и у Олега было побольше терпения и выдержки на всякое новое, необычное и никогда ранее никем не изученное. — Смотри! Саша кричит весь последний час; тревожит ходящих мимо духов, благо, все от давления и вида местного "проклятья" прячутся, если имеют возможность и покой — это они еще довольно спокойны для тех, кто оказался на собственном погосте как в маленьком аквариуме с чернилами вместо воды. От мыслей о последнем его отвлек вой Саши; Саша, его Саша упал на колени в грязь, но Олег не переставал смотреть на чернь. Ему хватало и того, что его кольцо скулило на руке брата и ластилось как голодная собака. Олегу было больно от этого. Но и ему, и брату хватило сил чтобы вырваться из этого транса. Олег не задумывался, было ли это из-за того, что брат уже провел ритуал, и было ли ему тяжелее переживать это дважды. Когда они распахнули глаза заново, они как проснулись от третьего по счету сна, и пытались почувствовать друг друга, неосознанно скрывая свое дыхание. Сердцебиение медленно сравнялось с братским, но далеко не в пользу Олега. — Ты доволен? Олег смотрит на брата, что едва стоял, опираясь на собственные колени. — Успокойся и веди себя, блять, нормально. Смотреть на такого Сашу было тошнотворно тяжело. Он с радостью поможет ему еще множество раз, и отдаст все, что тот потребует. Только он не понимает, почему такое эгоистичное желание его брата стало причиной резкого голода. Он видел все это, но он не видел в этом того, что так будоражило Сашу, вынуждая его тревожить такое большое количество душ. В голове у Олега была просто необъяснимая какофони́я. И что, что Олег просто решил не упоминать количество неупокоенных? Он всегда брался за то, что есть. Никому из живых не нужно знать что на кладбище разлилась чернь — она никак не мешала самой природе. — Олеж! Если прикоснуться сейчас, то между ними, возможно, протянется тонкая молния и пожрёт огрызки их сил, что слегка бесились как в мелком рое мошек. Но Саше все равно, и он хватается холодными, запачканными землей руками за плечи, шею, щеки брата. — Олеж? Замешательство в глазах старшего брата было предельно понятно для Олега. Он наверное никогда не переманит те же способности, что и у брата, но он никогда не сомневался в собственном опыте и возможностях. Он видел силу ненависти в глазах Саши, видел, как тот гаснет и, наконец, сбавляет обороты. Тогда Олег привычно проворачивал в своей голове то, что уже стало для него мантрой. "Саша эгоист, который слишком сильно любит людей" — Ты в порядке? Олеж?

***

Их ждет чуть меньше часа до квартиры, чуть меньше двух до того, как Саша вновь упадет перед ним в бессилии; Олег выучил его от и до. Любые его действия, связанные с энергией, не изменялись годами. Даже сейчас, уже за пределами той страшной деревни, Олег пропускает мимо ушей что-то колкое от Саши и привычно отсчитывает свои куда более широкие и спокойные шаги до их кухни. Бессмысленная, но уже заученная попытка накормить Сашу начинается тогда, когда остаётся пара минут до того, как Олег сам закончится, как человек. – Все? Олег говорит это, потирая лицо, проверяя, не отвалилось ли оно от разговоров и способно ли оно вообще транслироваться в этой реальности. – Все? – удивление в голосе Саши дражало, – Я устал это терпеть, Олежа. Почему ты такой– – Самый лучший? Пауза сопровождается блуждающим взглядом Саши. Последний прекрасно видел, к чему все это ведет, и сразу же становился как-то тише, удобнее что ли. – Да, – Саша складывает руки на груди, – Если бы не ты, я бы поседел там. Привычные добрые слова брата. – Хотя, я так давно крашусь что уже и не знаю. Становятся тяжелее. – Ну челюсь то не сможет сгнить так быстро? Мне все еще нужно как-то кусать тебя. И тяжелее. – Да. – Может??? – Нет... Будешь сок, или кофе, Саш? – Да мне в горло сейчас даже глоток воды не полезет, Олеж, – Саша затихает, и совсем наивно смотрит на чашку кофе, стакан воды и пакет сока, что Олег поставил для него в надежде, что тот угомонится и хоть раз смочет горло, – Лучше... – Ты не ел уже двое суток. – А ты? — Саша не сразу вспоминает, что видел Олега в машине, уминающего что-то в контейнерах, — Давай на балкон. – Никаких сигарет, пока ты не поешь. Молчание накрыло их; у Саши и правда больше не было сил говорить, выдумывать и пытаться. Он обмусолил ситуацию сотню раз, и все это благодаря миллиону глупых вопросов Олега, что состояли из: "что ты думаешь?" и "Как бы ты отнесся к этому, если...". Все это выводило Сашу множество раз, и в нем играло не то желание растратить всю негативную энергию, а банальная нужда пояснить любимому брату кто прав, а кто виноват. Но игра в "что такое хорошо и что такое плохо" была любимой у Олега. Вот в чем, а в глупости он всегда был на первом месте – и это даже если Саша прекрасно знал, если уж не догадывался, для чего весь этот цирк. – Если мне, нет, тебе нужно чтобы я поел, то мне нужно поспать. – А это значит, что время ритуала, Саш, – не всегда можно было понять, кто кого доводит на самом деле. – У тебя будет бессонница без свежей крови. – Что за глупости ты несешь? – Кровь, Саш, — Олег указывает пальцами на свои запястья и стучит по ним, — Я уже все подготовил. – Ты сам? – Я сам, – Олег медленно поднялся со стула, и, не изменяя своему непроникновенному взгляду, примкнул к столешнице, – У тебя, тоже уже совсем нет сил, да? Ты не притронулся ни к печенью, ни к чаю. Саша молчит, знает, что не может перечить в чем-то настолько очевидном. От обычной еды его может воротить днями, если у него нет энергии, и Олег, как тот, что беспокоится о состоянии брата в первую очередь, всегда готов его накормить. – Почему ты просто не попросишь? Раньше ты делал это куда охотней. Неужели возраст дает о себе знать? – Ты же мой брат, Олежа. Любой ритуал, а особенно подобного характера, может оставить на тебе след. – Для меня это просто ритуал, не пойми меня неправильно, но это способ поднять силы и не беспокоиться. – О чем беспокоиться? Ты устал? – Чем быстрее мы это решим, тем проще, легче нам будет. Олег не реагирует ни на слова, ни на руки, что уже привычно покоятся на его плечах, слегка разминая. Если честно, Олег не устал. И сил у него выше крыши. Он просто на мгновение задумался о том, как все это начиналось. Повезло ли Олегу научиться всему этому не от брата? Когда-то давно, лет 6 назад, но с радостью перенял все ритуальные традиции, свойственные этой квартире, от Мэрилин, что была беззастенчива, уверяя, что сама узнала все это от Саши и множества книг. Она была переполнена счастьем, когда ей, наконец, довелось передать хоть что-то стоящее перед уездом. Она была убеждена в том, что истоки ритуалов, именно с западной стороны, поощряли силы приобретенные от союза одной крови. Впрочем, Олег не отличался стеснением и ночами записывал детали из книги, что она поручила ему спрятать, и никогда не показывать брату. Единственная запись не из книги – принадлежала самой Мэрилин. "Иногда ему сильно неудобно, ведь жгучую эмоцию нужно переварить, и, обязательно, насытиться вновь, а энергия... Самая сытная энергия - ритуальная." Отвлекаясь от бесконечных раздумий, Олег возвращается в реальность, где его от чего-то тяжелые, но полные сил руки гладили место ритуала. Это, естественно, было в комнате Олега. Она была достаточно пустой и свободной от возможных раздражителей. Зеленая ткань на кровати, свечи на тумбах, бутыль масла и четыре подушки, одна из которых от дивана, но все же облаченная в темно зеленую наволочку. Только то, что способствует успеху ритуала. Пока Олег раздевался, избавляя себя от раздражителя в виде одежды, Саша уже снимал с него множество амулетов, затянутых натуральной кожей или качественно обработанными нитками то на руках, то на шее. Ни них не должно было быть ничего лишнего. Они должны были стать образами богов друг для друга, чтобы приманить их благословение. Любые ассоциации могли сбить с толку, и в этом, наверное, и была суть одной крови. Разве без особой необходимости в виде энергии они бы столкнулись друг с другом в настолько конкретной обстановке? Олег не знает, ему надеется на положительный ответ или отрицательный; в старых книгах все было недостаточно завершено, а он перечитывать никогда не любил. – Каким богом мне стать? – С чего мне советовать дьяволу? Взгляд Олега был слишком тяжелым – Саша часто это говорил – поэтому они редко оставались лицом друг к другу во время ритуала. Но это не было проблемой, они успешно растирали масла на коже друг друга вслепую. Разминая кожу, они освобождали одеревенелые конечности от холода, и впитывали туда масло разгоряченными ладонями. Они не были ласковы, их руки всегда были непривычно тяжелыми друг для друга, и слишком настойчивыми в желаниях. Это никак не вязалось с их привычными ощущениями, но именно это и становилось плюсом для ритуала. При всей необходимости приманивать мысленно божество, связывать происходящее с высшими силами всегда было трудно. Поэтому Олег никогда не упускал возможности посмотреть на то, как под его руками расправляется вечно сгорбленная спина, как скользят под кожей рук лопатки и как выпирают позвонки. Разглядывать родное, но совсем не схожее с собственным, тело, было невероятно. Светлая кожа манила к себе, а родинки, зачастую не мелкие точки а крупные пятна, были как брызги крови на теле. Наверное, Олега на пробу наталкивало ароматное масло, что не без его усилий покрывало все тело Саши. Как только оно впитывалось, руки искали новую порцию и с большей силой втирали в уже нагретое тело. Иногда Олег нагло давил кулаками, сминая тело под собой как тесто, проходился костяшками по краям плеч, наслаждаясь чужими вздохами и мгновенной реакцией кожи. Они могли бы вечно мять кожу и мышцы, впитывая в друг друга не только запах масла, но и частичку себя, но им нужно было спешить. Они знали, что им нет необходимости ждать, да и они не выдержат слишком долго; но Олег любил давить до последнего, зная, что никто не сможет его остановить. Ему доставляло неимоверное удовольствие начало ритуала, что ознаменовал первый, как правило, несдержанный стон. Затем следует небольшой перерыв – отдых перед чередой стонов, что станут самой подходящей приманкой для божества. Тогда уже все зажимы тела пропадают, и Саша – в случае Олега, никогда не божество – становился самым соблазнительным и покорным. Ответный напор наконец сходил, и все его силы уходили на поддержание баланса. Саша был особенно силен тем, что еще никогда во время ритуала не открывал глаза, и не сдавался на пути к призыву высших сил. Наверное, это было единственное, что сдерживало Олега от лишних слов и грубости. В самые яркие моменты ласки, его тянуло надавить, сжать, проверить, насколько он далеко от реальности, но он каждый раз сминал в кулаке ткань, сокрушался всем телом на жалкую односпальную кровать, позволяя, наконец, одолеть себя и выдохнуть. Преданность идее, или, все же, преданность брату не давала ему испортить ритуал. Даже несмотря на то, что он был опьянен чувством, охватывающим все его тело, он сжимал зубы плотнее и мысленно молил всех богов; правильно было назвать его душу умиротворенной, когда их сердца медленно но верно начинали биться быстрее, словно бы спешили за звуком масла, что, в свою очередь, следовал размеренным толчкам. Ощущение чужого тела всегда превращалось в миф, и в этот раз не исключение. Он чувствовал любовь и страсть, которую он никогда бы не постиг в другой ситуации. Вздохи, мягкие поглаживания рук, сладострастные звуки наполняли комнату не хуже аромата масла, что от нагретых тел превращался в облако чего-то естественно прекрасного. Он не мог остановиться, не мог быть бесстрастным в этот момент; все вокруг было настолько чарующим, что ничье вмешательство не заставило бы его прерваться. Содеянное для них – как воля божья. Им не хватало минут, а Эрос, Амур, Кара, Рати, Ангус, да даже неприхотливые эроты, бесстрастный Дионисис, собирались в комнате чтобы сокрушиться на братьев своей волей. Множество притягательных звуков медленно но верно становились ленивыми. Как только Олег, наконец, закрыл глаза по собственной воле, чтобы отдохнуть, Саша свои распахнул. Он смотрел на все вокруг них с таким, скорее не довольным, а сытым взглядом, что можно было бы подумать, что он только что хорошо поел и готов был провалиться в послеобеденный сон. Вокруг было светло, но все свечи были опрокинуты. Его руки вмиг стали знакомыми для Олега, теплыми, и уже совсем не чарующими. Они сжимали лицо младшего брата и не двигались, только ждали, пока не вернется тот самый, непроникновенный взгляд. – Ты в порядке? – В следующий раз, – Олег говорил не открывая глаз, боялся сглазить свое пожелание, – Будем молить Посейдона. В ванной. Олег тогда не сразу понял, что все еще держал его. Он подсознательно беспокоился о Саше, и никогда не захочет перестать. Даже если это будет стоить ему собственной крови и плоти, его эмоций и не без этого скромных для обычного человека часов и дней жизни.