Родинки

      Томе сносит крышу. Буквально каждый раз. Стоит ему засмотреться на любую родинку Аято, где-то внутри теплеет, и взгляд невольно ползёт к следующей, мысленно обозначая: «Один… Два…». Глаза исследуют лицо, шею, кисти рук, мысленно пробираются под ворот наслоенных дорогих одежд, желая узнать расположение каждого-каждого маленького пятнышка на идеальной коже.       Поэтому Тома так сильно не любит шуршание ткани по утрам, когда его господин постепенно скрывает своё тело под тканями. С грустью следит, позволяя себе лишнюю минутку в тепле одеяла, как прячутся от него прекрасные созвездия, рассыпанные по широким плечам. Аято уже привык с улыбкой ощущать на себе тёплые руки, отодвигающие ткань, и сонное «Погоди», за которым следует множество ласковых прикосновений мягкими губами к коже, отслеживая пятнышко за пятнышком.       Но больше всего Тома любит пересчитывать их, сбиваться и начинать с самого начала, когда перед его глазами спина господина изящно прогибается, позволяя каплям пота добраться до поясницы. Тело напряжено, и родинки, бесконечное множество, смещаются от движений своего хозяина.       После крупной дрожи, прошивающей тело Аято, Тома даёт ему передышку, а сам припадает губами к взмокшей горячей шее сзади, шёпотом обжигая: «Один…». Ловким языком прочерчивает путь пониже, внутренне готовый умереть за каждую последующую: «Два, три…». Аято стонет, одолеваемый мурашками от этой ласки, а губы уже оставляют в воздухе звонкое: «Четыре…».       Тома не знает, сколько на теле господина родинок. Ни разу не удалось сосчитать. Нежные поцелуи, скользящие по коже и выстраивающие собственный маршрут, распаляют, доводят до дрожи и тихих стонов с мольбами.       — Тома… Пожалуйста…       И он послушно обрывает свой счёт, зная, что чуть позже уже не будет на это сил. Лишь опуститься рядом в смятые простыни, пытаясь отследить пальцами прошлый путь губ, пока глаза закрываются от окутавшей приятной усталости. Прижаться ближе, позволяя сну забрать их обоих в свой мир.       И наутро Тома снова поймёт, что сходит с ума, пока будет ненавидеть одежду, пытающуюся украсть у него самую любимую в мире картину.