Memory

      — А теперь из важнейших событий. Вчера состояние главы СССР ухудшилось ещё сильнее. На утро около Кремля стояла скорая помощь. Примерно в 8 утра по московскому времени врачи увезли СССР в больницу. После долгой борьбы за жизнь главы государства, они сообщили, что спасти его не удалось. Его правопреемники всем вынуждены передать, что СССР прекратил свое существование.

* * *

      Апатия наваливалась какими-то сильными волнами, прямо как цунами, снося любые желания и всю мотивацию на своём пути. Он достиг цели, он победил, но последствия оказались необратимы. Весь мир рухнул. Теперь незачем было развиваться, не о чем было говорить, некого было видеть… Ощущение тоски по былому отдавалось в сердце ноющим комком, заставляя внутренне безмолвно выть белугой каждый день и оставаться дома из раза в раз, избегая любую работу, любых контактов с внешним миром. Ему стало как-то так всё равно на всех и всё. Каждый день он только и делал, что думал о нём, прокручивая все воспоминания, связанные с ним. Все они были одинаково ужасны: ссоры, драки, ненависть друг к другу… Совершенно horrible отношения. Но почему тогда так тяжело теперь? Ведь он победил своего самого заклятого врага, он сделал всё правильно. Где тот счастливый финал для героя? Почему он не настал?..              Он тяжело вздохнул, беря одну из коробок с невероятными усилиями и таща её в гараж, который играл скорее роль склада. Пара десятков шагов и толчок двери плечом. Дверца резво поддалась и отскочила назад, стукаясь об коробки за ней. Всё такое же мрачное помещение, ничем не выбивающееся из общей для всех нынешней серой жизни.       Но было одно «но». Оно сразу же зацепило взгляд американца. Как будто яркое солнце пробилось сквозь пасмурный день. Алекс так и стоял, смотря на него.              Граммофон.       Такой тёплый и дружественный, непонятно от чего родной. Возможно, потому что он не серый, а жёлтый? Да и свет как-то так падает на него, заставляя поблескивать… Вроде бы, он даже сейчас играет что-то. Или только так кажется? Мгм… Мир стал как-то снова смутен, еле ощущаем, будто бы нереален. Прямо как тогда, после только услышанных новостей о победе. Он медленно прошагал к выбивающейся из мира технике и положил коробку рядом. В голове возникали какие-то странные теневые образы, будто бы он что-то забыл, что-то очень важное… Но что?       Искать пластинки не пришлось, они лежали рядом. Беря каждую и рассматривая, в голову пробивались связанные с ними воспоминания, иногда приятные, иногда не очень: первые неуклюжие попытки в танцы, первый раз запуска проигрыша виниловой пластинки, погоня за коллекционированием их же. Когда-то каждый танцевал под эту музыку или просто слушал её. Это казалось совершенством, чем-то сказочным и удивительным. В конце концов музыка игралась без музыкантов, разве это ли не чудо? И можно было послушать её хоть сто раз, заплатив только один раз! Ещё долгое время это не выходило из обихода, только после годов этак пятидесятых граммофоны сменились менее громоздкими проигрывателями — патефонами, — а в восьмидесятых винилки всё-таки канули в лету, ведь появились диктофоны с кассетами. Больше не нужны были большие диски с такими же большими проигрывателями, можно было положить на столе маленькую коробочку и менять в ней не менее маленькие прямоугольнички, нажимая всего одну кнопочку для проигрыша. Удобно и просто, от чего всё предшествующее было убрано с глаз долой.       В раздумьях американец даже не заметил как выбрал пластинку, положил, завёл граммофон и поставил дорожку, усаживаясь на холодный пол гаража и смотря на светлый предмет в ожидании чудесной чистой мелодии.

* * *

      — Хэй, станцуем?       — М…?       Это было первое его приглашение станцевать с ним. Они были дома у Владимира, уже даже не помнится почему, по-моему нужно было подписать какие-то бумаги, обсудить будущее взаимодействие стран, да и в принципе США не терпелось не только на собрании увидеть того, кто сверг Российскую Империю и воцарил свой порядок, как-то сильно отличающийся от всеобщего европейского, поэтому тот самолично прискакал как выдалась свободная минутка. Идеи о равенстве и власти народу вполне грели душу демократа. Он видел в русском уже потенциального друга и союзника лишь из этих сходств, оставалось только построить такие же теплые и дружественные отношения как в его голове. Но политика и культурные различия между ними немного мешали стремительности процесса. Нужна была ещё какая-то нить, через которую они могли бы понять друг друга и сблизиться. Алкоголь бы не подошёл, Владимир был яро против спиртного, он хотел здоровый народ и на своём примере показывал всей стране, что это возможно и правильно. А вот танцы… Танцы — это культурное времяпровождение!       Русского пришлось поуговаривать, ведь он не сильно понимал, зачем им двоим танцевать, но на одно сомневающееся слово американец находил десятки контрфраз, чтобы убедить в необходимости и правильности этого действия.       — Ладно уж… — И Владимиру пришлось уступить, чтобы не тратить всё их время на споры о таких приземленных вещах в только строящихся отношениях. Это было ни к чему, в конце концов могут быть вещи и поважнее, чем не уступать в желании потанцевать. Они перебрали все имеющиеся в доме пластинки, выбирая самую лучшую и подходящую. Над некоторыми они даже посмеялись, рассказав связанные с ними моменты из своих жизней. Это было особо ценно, ведь Владимир был не многословен (да и не постоянно улыбчив, что вызывало легкое удивление у Алекса, привыкшему к иному поведению. Но от этого все его улыбки и все слова становились лишь ещё ценнее). Они вместе поставили проигрывать мелодию и встали в стартовую позу. Алекс был ниже Владимира, что подразумевало то, что русский будет ведущим в паре. Звёздный был не против этого, в конце концов побыть хоть где-то не руководителем в своей жизни было небольшой радостью с тех пор, как тот получил такую желанную независимость от Джона, главы Великобритании. Но об этом в другой раз.       Музыка заиграла, и они, немножко постояв в нерешительности, просто-напросто утонули в мелодии, закружившись в танце. Они вальсировали по полу, сначала медленно и аккуратно, будто пробуя друг друга на вкус и подстраиваясь под ритмы, а после закрутились как два рассекающих волны корабля — пылко, головокружительно, захватывающе дух. Американец успел только одарить удивленной и искренней, душевной, улыбкой своего партнера, кружась и позволяя ощущать себя пушинкой в чужих руках.       Он не мог не улыбаться ему, а тот не мог не улыбаться в ответ. Всё-таки добрая улыбка Владимира одними губами была восхитительна, как те самые блинчики с сиропом, господи, как же он их любил, ел чуть ли не каждое утро… Они будто бы парили над полом, держась друг за друга и даря друг другу улыбки и ощущая полнейшее взаимопонимание без каких-либо слов. Если бы его глаза не были спрятаны за черными очками, то, наверное, можно было бы увидеть искры в них. Живые, теплые, заинтересованные, полные жизни и мечтаний.       А Владимир улыбался, тепло и искренне, наблюдая за такой любопытной картиной трогающей душу. Американец в его руках сейчас выглядел как топлёное молоко. Он такой мягкий и пушистый, что даже не верилось, что этот человечек был одним из тех, кто первый вырвался из лап алчного британца. Это умиляло и удивляло одновременно, и мысли о том, что если поддерживать такую атмосферу между ними, как сейчас, и дальше, то есть все шансы на то, чтобы дальше они шли рука об руку по дороге к светлому коммунистическому будущему. Не было никаких сомнений, что демократу понравится такой уклад жизни, ведь в первую очередь власть старается на благо всех людей, а не отдельных слоёв населения, как это было раньше. Все будут счастливы в таком мире. Люди будут жить на взаимопомощи, в равных условиях, не будет выше- и нижестоящих, не будет никаких проблем с работой и не будет никакой неуверенности в завтрашнем дне. Абсолютно идеальный мир. И каждый человек будет улыбаться прямо как сейчас улыбается этот американец, ведомый коммунистом. Да…       Они кружились даже после того, как музыка остановилась, даже не сразу уловив окончание мелодии, настолько они были погружены в свои мысли и в эмоции друг друга. Они медленно вальсировали, уже мелодично напевая самостоятельно, и могли бы делать это, казалось, вечно. Но всё-таки очнувшись, нехотя остановились и отстранились друг от друга. Барьер, казалось, заметно истончился после подобного высвобождения чувств. Эффект намного превышал задуманный, что радовало американца. Как оказалось, СССР лишь с виду высокий, большой, страшный и сильный, но в душе и мухи не обидит, настолько он был нежен и заботлив в этом танце. Он напоминал чем-то медведя, свирепый в бою и мягкий в остальное время. Рядом с таким было приятно и безопасно находиться.

* * *

      За деловыми встречами Алекс упустил момент, когда они стали друг другу ближе, чем задумывалось изначально. Простые чаепития друг у друга дома во время обсуждения каких-то деталей договоров незаметно перетекли сначала в светские беседы, а затем в культурные прогулки и в конце концов в просто встречи по любому надуманному поводу. Им просто было хорошо вместе, в их отношениях царили мир и гармония. Как оказалось, они могли болтать на любую тему, они понимали друг друга чуть ли не с полу слова. Они танцевали каждый раз, когда было какое-то значимое событие для них, что делало их ещё ближе. Медленно, но верно их дружба крепла и росла как посаженный цветок, за которым заботливо ухаживали.

* * *

      Солнце ярко светило, но уже близилось к закату. Как только встретившись, капиталист и коммунист бездумно вместе ускакали туда, где их точно не будут беспокоить вечные дела — в поля. Красивые, золотые, цветочные. Такие райские. Они нашли самое лучшее место и завалились прямо там, рассматривая розовеющие облака и посмеиваясь, указывая на разного рода животных, которых могли угадать.       — Look, это же носорог!       — Право, носорог… А там птица.       — Просто птица? Это же орёл!       Владимир хихикал. Всё что касалось Америки, Алекс любил говорить как можно точнее, будто любая опущенная деталь, вроде этой, пошатнет твёрдую почву под его ногами. Такая дотошность к деталям немножко смешила широко мыслящего коммуниста. В конце концов какая разница, орёл же тоже птица. Алекс сел, с улыбкой внимательно смотря на него.       — И почему же ты смеёшься?       — Меня радует твое лицо.       — То есть у меня что-то на лице? — Американец сразу же с обеспокоенностью потрогал лицо, пытаясь понять, что не так.       — Да, улыбка, — посмеивался коммунист, тоже усаживаясь. Американец стушевался, хлопая глазами. «Какие же иногда странные у него комплименты… Или это не было комплиментом?!» Владимир оглядел цветы вокруг себя и сорвал приглянувшийся. Чуть покрутив меж пальцев, протянул шебуршному звёздному, переключая внимание и успокаивая. Алекс снова улыбнулся, поднося цветок к себе и заливаясь легким румянцем.       — Thanks…

* * *

      С каждым днем они становились друг другу всё ближе и ближе и пелена романтизации потихоньку спадала с глаз. В какой-то момент они поняли, что имеют слишком разные взгляды на одни и те же вещи. Алекс хоть и был демократом, но иллюзий насчёт идеальной общности людей, которые смогут жить без денег, не питал, как это делал Владимир. Каждый раз, когда заходила речь о деньгах, то они начинали доказывать друг другу свои точки зрения, и это давало трещину в их идеальных отношениях.       К счастью, во время второй мировой у них не было времени ссориться, банально нужно было воевать, поэтому они на какое-то время отодвинули эти разногласия, сплотившись для общей цели. Хоть из-за войны было некогда растрачивать время на вечерние посиделки и танцы, к которым они так привыкли, они всё-таки находили время для заботы друг о друге. Пока коммунист защищал свою Родину от подлой немецкой крысы, капиталист обеспечивал его техникой и оружием для этого. Когда Владимир остался без глаза, то Алекс всеми силами старался того поддержать. Когда у СССР не было времени и сил даже поспать, не то что поесть, то США кормил его и укладывал поспать хоть на пару часов, чтоб тот не скрючился с голоду и не уснул в самый неподходящий момент. Алекс делал для него всё, чтобы Владимир победил. По крайней мере так считал сам звёздный. Да и СССР многое делал для США. Как минимум от исхода его войны с Рейхом зависела свобода всего мира и самого Алекса в том числе. Ведь если он не победит, то тогда Хайнц захватит сначала Британию, а затем вместе с Японией и Америку.       А когда война закончилась, все враги были разбиты, ничего не угрожало свободе мира, можно было наконец спокойно выдохнуть.       — Ура, победа!!! Ну че, станцуем? — Еле сдерживая смех, протянул руку коммунисту Алекс. Владимир стоял на костыле и саркастично улыбался, вдупляя глуповатую шутку. Ну конечно, сейчас, дорогой мой. Вот, даже руку можешь подержать.

* * *

      Впрочем, как дальше помнит Алекс, долго их радость не продлилась. Былые проблемы вернулись снова, с двойной силой, и да и к этому прибавились новые недостатки. Капиталист во время войны и после из-за прибавившихся денег (которые он заработал на этой войне), мог теперь в неограниченном количестве покупать себе сладости, чтобы заедать тревогу и проблемы, да и отмечать хоть каждый день, который он теперь жив и его жизни ничего не угрожает. А вот коммунист после войны запил, не в силах пережить так легко такую тяжелую войну. Он не мог смириться с тем, что его доверчивость и закрытие глаз на явные факты готовящегося предательства от Хайнца привела к таким жутчайшим последствиям. Умерло двадцать семь миллионов людей. Люди умирали в бою, люди умирали от голода, люди умирали от бомбардировок, люди умирали под обломками зданий… Только более полутора миллиона людей умерли во время зверской немецкой блокады, длившейся почти 900 дней. Немцы обрубили им все пути к спасению, принуждая либо сдаться, либо умереть с голоду и холоду. А когда всё-таки получалось вытащить людей из этих жутких условий, при условии, что машина не уйдёт под лёд (ведь вывезти был шанс только по точно-точно замерзшей Ладоге), не все выживали, умирая от дистрофии. Но не только люди пострадали. Разворовано и разрушено практически всё имущество. Как и когда вернуть былое величие памятникам архитектуры, а музеям? И главное, на какие деньги это всё делать…       Коммунисту было просто не до тешения самолюбия Алекса, поэтому он забывал упоминать о том, что кто-то вообще ему помогал бороться с нацистом. В конце концов чем он там помог-то? Дал танки и оружие? Так это же не за спасибо, надо расплачиваться за это. Пришёл помочь? Так он сделал это только в конце, когда он догнал немцев до их границы. Раньше надо было приходить помогать, а не когда пахнет победой и дележкой территории. Да и то сначала коряво он помогал, аж целый палец сломал, надрываясь с помощью. В общем, горе-помощник из него, поэтому и упоминать его как помощника не хотелось, чтобы не было вопросов, где же он помогал.       А вот Алекса это очень сильно задело.

* * *

      Алекс сидел на холодном полу гаража и смотрел в одну точку, не двигаясь. Музыка давным-давно закончилась. Кажется, теперь он понял, почему ему так тяжело. В такой долгосрочной битве его разум забыл её истоки, но только не сердце. Сердце помнило всё. И эта песня напомнила ему, почему же всё-таки он заботился о нём даже когда они были в таких ужасающих отношениях. И, видимо, он так и продолжал его любить, просто таким извращенным подменным способом. Видимо, поэтому и было так беспокойно, когда СССР прекратил реагировать даже на его попытки обратить на себя внимание привычным затаскиванием в конфликт…       Алекс не знал, что ему теперь делать с этим всем. Глаза снова были на мокром месте, а в душе слякоть. Он мёртв. Он был на его могиле, видел её собственными глазами. И ничего не вернуть. Остаётся только смириться и жить дальше. Он снял очки, подтирая мокрое лицо.       Но как жить, когда так сильно привык к нему?