Фантики

— Чëртовы фрики… — прошипел Мацуо, когда дверь чужой комнаты захлопнулась за ним. — Терада… Безмозглый ханжа… Возомнил, что может раздавать приказы налево и направо! И судить о чужой внешности! Терада! Он себя в зеркало-то видел? Сакурай сидел за небольшим откидным столиком — такие предоставлялись каждому Шраму в типовой комнате-коробочке. Перед ним — раскрытая книжка, в руках — ручка. Он отвлёкся от работы, но выслушивал гневную отповедь отрешённо, будто бухгалтерский отчёт. Сакурай был милым. Единственный из Шрамов, с кем Мацуо мог говорить дольше минуты. К кому можно было приходить в футболке и розовых джинсах, с парой банок контрабандного пива в руках. Он сам никогда не нарушал правила, но не препятствовал Мацуо, потому что они оба ненавидели Коготь вместе со всем его дрянным каркасом одинаково. — Регламенты какие-то… — простонал Мацуо и хлопнул банки на столешницу. — Чушь. И это ведь даже была не помада — просто блеск для губ! — В рабочей обстановке помада действительно неуместна, — сказал Сакурай спокойно и без тени упрёка. Обожает формальности. Зануда… Даже в нерабочее время ходит в белой рубашке и тёмных неудобных брюках — хорошо хоть без галстука… Но только Сакураю было не жалко невзначай делать комплименты: однажды Мацуо, наблюдая за его острыми мастерскими пируэтами, придумал кличку «лучик солнца». Такой же прямой и сияющий… И Сакурай ничего ему не сделал, только посмотрел суровым взглядом сквозь холодные очки. Он был очень строгий, но совсем не жестокий. — Тебе нравится пиво? — спросил Сакурай. — Иногда не против выпить, — пожал плечами Мацуо и взял одну из банок. — Куришь? Не беседа, а допрос у врача… Мацуо тихо, с незаметной усмешкой хмыкнул. — Нет. Моим подопечным это не нравится. Некоторые из них очень чувствительны к табачному дыму, не могу же я их мучить… А им нужен тесный контакт, понимаешь? Вот Жвачка, к примеру… Сакурай смотрел вниз, в книжку с рукописным текстом. Мацуо, запнувшись, с любопытством заглянул туда же. — Что это? Книжка захлопнулась прежде, чем он успел разглядеть хотя бы один символ. Сакурай убрал её на полку, врезанную в стену, и исподлобья взглянул вверх. — Я пишу дневник, — признался он. — Сегодняшний день — настоящая каторга. Мацуо с сочувствием кивнул и сделал пару шагов назад, к кровати. Сев на край, отхлебнул из банки, пока Сакурай болезненно тёр виски. В комнатке горела всего одна лампа — над столом — и приглушённый жёлтый свет подчёркивал усталые морщины на его лице. — Он такой идиот… — вздохнул Сакурай. — Опять чуть не нарушил секретность. Опять мне разгребать его просчёты… — Презрительно фыркнул. — С чего мой бестолковый мозг решил, что Кояма должен мне нравиться… — Ты так и не выяснил… он из наших или нет? — Понятия не имею… — проворчал Сакурай и обеими ладонями обтёр лицо, сдвигая очки с глаз. Он выглядел таким помятым и нахохленным — Мацуо всё ждал, когда его прилизанные волосы наконец растреплются, но этого не происходило. — Не пытался подбросить ему что-нибудь, как я тебе советовал? Знаешь… у меня есть пара интересных журнальчиков. — Да как тут подбросить, если в штабе что ни день, то катастрофа… Досадливо щёлкнула крышка второй пивной банки. Мацуо вяло улыбнулся. Проговорил: — Твоя правда… — И сделал пару глотков из своей. В комнате не было окон. Ни в одну из комнат Шрамов не попадал дневной свет. Гладкие бежевые стены, скудное убранство, и ни один предмет нельзя подвинуть… Помещение напоминало каюту огромного лайнера, где-то на нижних палубах, глубоко под водной толщей. Банки с пивом медленно пустели. Мацуо ждал, что вот-вот ощутит лёгкую, умиротворяющую качку. Сакурай пересел на кровать. Утроился в изголовье, подобрав ноги к груди, и молча глотал содержимое банки. Мацуо смотрел на его носки, безупречно чистые, и подмечал, как напряжённо, неуютно дёргаются пальцы под белой тканью. Похоже, ему было горько. — Думаешь, если он… из наших, то у меня есть шанс? — спросил Сакурай. — Почему нет? — Ну, знаешь… — усмехнулся он. — Кояма идиот. Он не понимает намёков. Даже самых простых. Даже если сказать ему, «Неплохо бы, чтобы столы в столовой оставались чистыми», он не додумается выбрасывать свои идиотские фантики от протеиновых батончиков! Что уж там говорить о таких тонких материях, как чувства… Мацуо действительно не понимал, чем Кояма сумел подцепить такую рыбку, как Сакурай. Возможно, рельефные, жилистые мускулы делали своё дело, но в остальном… Мацуо повезло, что после этих долгих, насыщенных горечью разговоров его совсем не тянуло к Кояме, но об этом лучше было помалкивать. А больше сказать и нечего… Он поднёс банку к губам, но отпить не успел. — Я однажды встречался с парнем, который ел эти батончики… — неожиданно вспомнилось ему. — И что? — Ничего… — покачал головой Мацуо. — Но он с удовольствием собирал и выбрасывал мои конфетные обёртки. Правда, мы разбежались после двух ночей… Сакурай не ответил. — На самом деле… Сегодня мы на пару минут дольше провели в общем зале, — сказал он. — Одни. Я думал спросить его, смотрит ли он кино… Но не спросил. И разговор тянулся дальше — ниточка за ниточкой. Старая, новая… Что он делает в свободное время. Что они делают одинаково… Что они делают по-разному. Так близко, но так далеко… Огромная пропасть непонимания. Что будет, если признаться ему напрямую… Как можно признаться. И дюжина причин, по которым это невозможно. Мацуо смотрел на лицо Сакурая. Светились его очки. Блестели губы… Он весь, целиком был сплетён из этих ниточек. Огромный, многослойный, перетянутый узел. Беспорядочный, но внешне — аккуратный и собранный. Жёлтые блики мельтешили в стёклах очков, когда он вздрагивал или наклонял голову, недоговаривая очередную фразу — обрубая нить. Лучик солнца, думал Мацуо. Маленький, бестолковый, потерянный и отрезанный от мира толстыми стенами и ледяной водой. — Я даже не думаю, что заводить роман на работе — хорошая идея… — говорил Сакурай. — Но ради Коямы… К чёрту их правила, да? — блёкло усмехнулся он и запрокинул банку. Она оказалась пустой. Сакурай облизнул губы. — Но запрет на служебные романы не просто так придумали, конечно… Впрочем… Какая разница… Как будто бы такого, как я, можно… Снова не договорил. Размашистым движением поставил пустую жестянку на прикроватный столик — она звонко зацепила его край и пробренчала по полу. Мацуо не знал, что сказать. У него не получилось бы быть красноречивее пивной банки. Муть раскачалась в голове очень не вовремя, хотя он так и не допил своё пиво. Крутил банку в руках, слушая негромкий жестяной плеск. Так тихо… Сказать нечего, а к себе идти не хочется. Не хочется вырываться из тёплого кокона жёлтого света и нитей чьего-то присутствия. Но Сакурай уже всё высказал и всё выпил: теперь банка не занимала его руки, и он сжался в изголовье кровати. Узел снова затянулся. Крепче, отчаяннее — уже не расслабится без человеческих рук. — Сакурай… — позвал Мацуо. Жестом поманил его ближе, склонил голову, будто собирался что-то сказать — тайно, интимно… Сакурай послушался: сев по-турецки, подвинулся к нему, подался вперёд. Мацуо отставил банку на пол, подтянул ноги на кровать. Несколько секунд медлил, внимательно глядя сквозь очки в широко открытые глаза. Они уже были ближе, чем когда-либо, и Сакурай не мог не чувствовать, что случится дальше. И не пытался сбежать. Мацуо прижался к его губам. Первые секунды они тоже оставались неподвижными — это секунды осознания, замешательства… и решения. Сакурай принял решение. Он целовал его в ответ. Глубже, порывистее… Ладони на плечах, пальцы ерошат волосы. Последние фрагменты жёсткой скорлупы идут трещинами, и Сакурай размякает в хватких руках, и язык Мацуо мнёт его губы. Он отстраняется — только чтобы снять и отложить очки — и снова тонет в поцелуях. Пускает себя в объятия, и они всё жарче, откровеннее… Мацуо толкает его назад, ниже — к постели, но Сакурай поддаётся неуверенно. Пальцы лихорадочно цепляются за пуговицы рубашки, чтобы оголить и прощупать твёрдую линию ключиц. Потом — повторить её губами. И шею, и грудь… Сакурай прерывисто дышит и почти падает, и пока между ними остаётся расстояние, Мацуо шарит ладонями по телу, поясница, живот, вдоль бёдер — к паху, и раздвигает, и ласкает, и распаляет… Неожиданный лёгкий толчок в плечи. Мацуо чуть отстраняется, сквозь головокружение пытается разглядеть раскрасневшееся лицо Сакурая и волосы — волосы наконец-то растрёпаны… Прямо и беспрепятственно смотрит в его глаза. — Это… Это как-то неправильно… — шепчет Сакурай. — Разве я тебе не нравлюсь? — игриво улыбается Мацуо. — Нравишься… — Что неправильного в том, чтобы заняться сексом с тем, кто нравится? Сакурай ложится на кровать, несмело трогая пальцами нагую шею. Эти поцелуи всегда горят долго… — Ничего… — вздыхает он и смотрит на Мацуо робко, почти жалобно, будто умоляя найти ответ за него. — Но мне нравишься не только ты. — Не думай о нëм хотя бы пару минут! — говорит Мацуо и нежно усмехается. Он знает: стоит согласиться, и эта пара минут многократно и сладостно растянется. Нависает над Сакураем, накрывая ладонью его щёку — с той стороны, где она отмечена шрамом. — Ты заслуживаешь того, чтобы расслабиться, мой лучик… Ты заслуживаешь лучшего, — шепчет он, поднимаясь. Подцепляет край футболки и выгибается в спине, обнажая себя, раскрывая грудь, плечи — не мускулистые, но крепкие и изящные, безупречно гладкие, обещающие — коснуться их будет приятно, так приятно, что не получится остановиться. Лицо Сакурая наконец-то кажется расслабленным, даже улыбчивым. И когда он тянется рукой к Мацуо, тот смеётся, дергается — дразнится, и тут же подбирается сам, садясь сверху и позволяя медленно, зачарованно гладить себя. — Ты прав… — говорит Сакурай с улыбкой. Делает короткий кручёный жест, и где-то вдалеке щёлкает. Мацуо быстро догадывается: дверь теперь заперта. Он успевает увидеть: волосы Сакурая размётаны по подушке, щёки румянятся — и склоняется к его губам. На свежем белье так хорошо… Сам Сакурай — живой, гибкий и пылкий, льнёт к груди, вздрагивает, толкается плечами, скользит ладонями… Некто в этом треклятом штабе очень многое теряет, но Мацуо рад. Мацуо доволен. Кто-то подбирает за ним фантики… кто-то признаётся в чувствах одним только возбуждённым телом. Они перехватывали друг друга — ни сантиметра обнажённой кожи не осталось нетронутым, — они прижимались и переплетались по-разному, но Мацуо вёл. Он чувствовал, что Сакурай разводит колени, дрожит, изнывает… И Мацуо целовал его всё ниже и ниже, представляя, как стянет с него эти грубые брюки и выбеленные носки, каким свободным станет его тело и как он будет хвататься за простыню и стонать — не сможет удержаться, потому что Мацуо потрясающе хорошо умеет работать губами и языком.

***

Комната без окон, без солнечного света, без времени… В ней не существует дня и ночи. И невозможно отличить одну коробочку от другой: Мацуо осознал, что проснулся не своей постели, только из-за того, что его крепко обнимали со спины. Голое к голому… Ночь прошла без стеснений и отчуждения. Жёлтая лампа над столом теперь слепила глаза: её забыли выключить вчера. И будто совсем ничего не изменилось… Только цифры на электронных часах. Приглядевшись, Мацуо понял, что наступило утро. Утро… Почти десять часов. Он ведь планировал погулять с Сахарком на рассвете: поискать зазевавшихся и ослабевших ночных духов. Ему было бы полезно… Он очень сильно побледнел в последнее время. Слишком часто приходится брать его на задания, исполнять сумасбродные приказы… Много стресса… Мало ласки. И Карамелька… И Сладкая Вата… Они все остались в одиночестве. Но Мацуо не мог заставить себя пошевелиться. Сакурай жался к нему во сне: щека мялась о лопатку, лодыжки сковывали ноги, пальцы чуть-чуть щекотали грудь… И он тихо, умиротворённо сопел. Это, наверное, была первая его жаркая ночь. И первый раз он заснул не один… Жалко его будить. Жалко отнимать у него ощущение, которого он никогда не знал… Но всему когда-нибудь приходит конец, даже самому приятному. Нужно учиться выбрасывать фантики самому. Мацуо осторожно взял его ладонь в свою, двинул плечом, и сначала Сакурай прижался к нему только теснее. Еле слышно застонав, расшевелился и отодвинулся. Мацуо сел в постели и повернулся к нему. Слабо улыбнулся: — Эй… Привет. Сакурай хмурился, уткнувшись в подушку. Волосы — по-прежнему очаровательно встрёпаны. — Уже утро? — Почти десять. — Вот как… — пробормотал Сакурай и протёр глаза. Всё-таки без очков они казались чересчур открытыми и беззащитными… Он помедлил, и призрак улыбки скользнул по его губам. — Спасибо, что остался со мной. — Было очень приятно… — ласково вздохнул Мацуо. — Давно ни с кем не просыпался. Хорошее чувство… Но… — Он дёрнул голым плечом — то ли зябко, то ли стыдливо. — Мне нужно идти. Мои подопечные ждут меня. Много дел, понимаешь… Карамелька уже третий день ждёт осмотра, у неё глаз почему-то слезится, один из тринадцати… Она будет так злиться… Им требуется моё постоянное внимание. — Да?.. Прямо как… — Сакурай мотнул головой и отвёл взгляд. — Неважно. Мне тоже пора вставать. Собираться на работу. Его волосы так прелестно и непокорно топорщились — Мацуо ещё раз прочесал их пальцами и не сдержал широкую улыбку. Он мог бы снова увидеть их такими… Почему нет? Зачем ограничивать себя, если и так никто не собирается следовать предписаниям? — Давай увидимся вечером. Ладно? Сакурай кивнул, чуть замявшись. Мацуо нагнулся и поцеловал его — тоже слегка неуклюже, но крепко и благодарно. Одевались молча. Мацуо взялся выбросить банки из-под пива. Подобрал их, и комната окончательно обрела прежний вид сдержанной, прилизанной, замкнутой под водой коробочки. Мацуо вышел в коридор и торопливо шагал к себе, надеясь, что останется незамеченным и ни перед кем из коллег не придётся щеголять в розовых джинсах. Особенно перед чёртовым Терадой. Но сегодня, кажется, Шрамам был назначен выходной. Почему Сакурай сказал, что будет собираться на работу, так и осталось для Мацуо загадкой.