мысли душат

душат. душат. их слова душат. они обволакивают тонкой плёнкой, и ты смотришь сквозь лозы каллиграфических слов, как весна зацветает пулей на затылке. ты прикасаешьсч кончиков пальцев к плёнке и она прилипает к ним, медленно оттягиваясь тягу жвачкой, которую приклеили старшеклассники тебе на волосы. ты отрезаешь — последний путь домой. ты рвешь — это вранье. кожа на груди облазит, потому что слишком близко к батарее — отопление дали вчера в два пятьдесят дня. кружка горячего чая обжигает язык — чтобы не сказать ничего лишнего. закатываешь глаза во время секса — чтобы быть ближе к богу. руки трясутся, но булавка блестит серебром на шее и течёт рябиновая кровь из мочек ушей. валик внутри как антистресс. больно. но красиво. серьги — маленькие камушки из детства в железной коробке из-под леденцов — почти незаметные. главное, чтобы потом таким же способом с кровью не вырвали камушки и не заставили рассасывать не вкусные леденцы, болтающиеся между ног. пятна от зуда, маленькие прыщики чешутся, гноятся, лопаются и остаются шрамами. их головы взрываются и разлетаются на зеркало — ты протираешь их руками и думаешь, а может слизать? блюешь у себя в мыслях и прикусываешь щеку. слезы как всплывающие сообщение, которые не хочешь читать, а уведомления выключить не можешь. кристалики кап-кап. дазай смотрит на свое заплаканное лицо и не верит, что смог проколоть себе уши. кровь с мочек ушей капает в раковину и стекает в сливное отверстие. и улыбается, предвкушая как рыжий низкорослый старшеклассник снова забьёт его в угол и будет заставлять сосать свой член. узорами терапевческих раскрасок стекают в сток фантазии. и ты плюешь на них свою густую слюну и смотришь как она пенится в крови. нахальный голос: «неужели ты проколол уши? теперь точно педик», ухмылка и острые клыки. рыжие волосы, европейские черты лица, отчим, который, как узнал по случайности осаму, ростом метр девяносто шесть, любящий выпить и мужчин. и который пьяный практически всегда и практически всегда любящий под бетховена(которого слушает набожная матушка, лежащая в синяках, чужой сперме и собственной блевоте в углу комнаты) выебать своего пасынка. почему чуя молчит и не докладывает в полицию дазай так и не понял. засохшие краски летят в мусор, когда их не смогли расклеить водой. осаму бросает учебники в рюкзак и приглаживает рукой неглаженый пиджак. смотрит в зеркало — серёжки видно. уже ждёт, когда сможет взглянуть в голубые глаза и увидеть в них отражение собственной ориентации. его ненависть градом бьёт по лицу. мелкая и частая. облизывает губы и грызёт щеку: чуя не пришёл в школу. ищет его адрес у директора, пробирается мелкими шагами, дышит в шею страху и заглядывает ему в глаза — так смотрят, когда хотя кого-то убить. дом красивый, под французский манер, высокие стены, но рядом бедные соседи, которых заставили согласиться с тем, чтобы их общий забор снесли и поставили каменный. за счёт семьи накахары. они согласились. дазай спокойно входит в открытую дверь и пытается увидеть нет ли хозяина дома. скорее всего он тут. иначе бы дверь не была так приветливо приоткрыта. встает на лестницу, лежащую под тяжестью собственных мыслей, которые ей присвоили, — дерево впитывает все, что его окружает: страхи, сомнения, дрожь в коленках, стекающий пот, глоток слюны и кровь рыжеволосого человека, в панике пытающегося ночью перелезть через забор соседей, но который увидел в последний раз только пряди собственной чёлки. осаму спрыгивает, понимает, — остались следы в земле от его веса, но уже неважно. важно, что никого нет рядом. стоит, надеясь на охрану, которая изобьет его и доставит прямиком к накахара-старшему. а если его убьют, то тоже ничего страшного — он готов умереть. гелевыми ручками растекается, когда на него капают слезы изнасилованных богов. толкает ручку двери — закрыто. обходит дом со стороны, заходит в открытый гараж, куда ведёт гранатовый узор венозной крови. крапинками, бусинками, потом пятном на стене, мазком ладони, расползлись в сторону под слюнями, рвотой и потом. время тикает. он и так пришёл с опозданием. дазай сам сказал, что придёт. и покончит с собой. он звонил отчиму чуи, вчера, когда узнал о его смерти. почему он так удивлялся, что его нет в школе? наверное забыл. что забыл? осаму входит в подвал, спускается, поглащая телом эхо. чуя уже никуда не смотрит. точнее смотрит, только в никуда. веки холодные, на них проступают капилляры. губы тоже холодные, все в язвах и корочках, со вкусом, от которого хочешь избавиться зубной пастой и литрами воды, когда вырвет. рядом нож. и последний поцелуй.