В конце мы станем песнью скорби...

      Тук.       Тук-тук.       Тук-тук       Оглушительный стук раздавался со всех сторон. Три десятка рабочих прокладывали кирками путь к новой металлической жиле. В грязной шахте пахло сыростью, плесенью, потом и спиртным. Оголённые по пояс рабочие повязывали куртки на животе за рукава – иначе одежда становилась насквозь мокрой. Каторжный труд хорошо оплачивался медведям волками и госпожой Фридой. Никто не жаловался на обстоятельства, никого не держали здесь. Но, если ты отлынивал от работы, то не получал свои деньги. Медведи жили по чести, и даже нижние слои населения старались показывать себя с лучшей стороны. Ленивые и слабые не шли работать в шахты. Это было место взрослых мужчин, сильных, волевых, порой – настолько отчаянных и пустых, что кроме однообразной серости в их жизни ничего и не происходило. Они без конца долбили камень, надеясь найти алмазы, золото и иные драгоценности, как искали за пределами шахты надежду, что пустая жизнь переменится, и им удастся вырваться отсюда.       Две недели Рауньёрн провел в шахте, и этого времени хватило, чтобы рыжий волк стал частью этого места. Обычно печальный, но живой, эмоциональный, вдохновленный вздор потух, обратился вкрадчивой чернотой. Руки покрылись копотью, пальцы огрубели от мозолей. Волк был похож на призрак. Словно кто-то взял его волю под контроль, словно высосал силы, словно бросил и обрек его работать без конца и надежды среди чужаков...       Рауньёрн был сам не свой. Медведи сторонились его – чужак, к тому же со странностями. Ни один волк из крепости не спускался до него в шахты – это была святая святых медведей, их богатство, ни один волк не хотел здесь работать – для хилых (в сравнении с крупными мужиками племени Бьёрна) волков это была неблагодарная, тяжёлая работа, ниже их достоинства и самоуверенной пустой гордости. Выпивая за кружкой в пабах, медведи частенько судачили, что волки не продержались бы и недели в шахтах, что их игрушечные войны ничто перед тем, через что проходит рабочий люд. Чем дальше был Волруд от крепости, тем смелее становились слова рабочих. Они верили, что одолели бы армию волков, если бы Фрида не заключила мир с Шрамом, верили, что способны захватить крепость, где военная бдительность ослабла, а женщин оказалось больше, чем мужчин. Волки не могли дать крепости достаточно защиты, а медведи окрепли, вскормленные вражеской деньгой, знающие лишь мирную жизнь без особых тревог. То были пустые разговоры, появлявшиеся то тут, то там… Пока на троне сидела госпожа Фрида, а по другую сторону – Волруд, мир будет существовать, а вот когда их не станет... Что будут шептать в тавернах, не ведомо даже Хи'Ми'Лье.       Рауньёрну было непросто попасть в шахты. Существовала договоренность, по которой волкам запрещалось расхаживать по нижнему городу, а медведям – просто так подниматься в крепость. Рыжий волк лично говорил с госпожой Фридой, кланялся ей в ноги и просил о милостивом решении. Глаза его были потухшими уже тогда.       Фрида видела, что с Рауньёрном что-то приключилось. Никто так отчаянно не бежал от жизни, чтобы спрятаться в шахтах. Что-то должно было толкнуть юношу на это. Её муж и первый рыцарь Крепости Раймерг был против. Он всеми силами пытался удержать Фриду от доброго поступка, вкладывал ей в голову, что Волруд послал шпиона, а стоит разрешить одному волку пройти, как вся стая займет город. Фрида часто прислушивалась к супругу. Во внешней политике он понимал больше, чем она, но в этом случае лишь женское чуткое сердце могло различить боль, что скрывалась за голубыми глазами. Госпожа Фрида разрешила Рауньёрну остаться, но рыжий волк находился под присмотром и ему запрещено было говорить.       Слухи о его голосе давно блуждали в нижнем городе. Медведи, не зная истины, гадали, может ли Рауньёрн проклясть одним словом, способен ли убить.? Страхи медведей были настолько яркими, что однажды вечером двое пьяниц напали на Рауньёрна после работы. Они взяли с собой иглу с грубой толстой нитью и хотели зашить певцу рот, чтобы скальд никогда не смог открыть его. Конечно, это была полная глупость, ведь нити можно разрезать, и ещё большей глупостью было нападать на лучшего следопыта и удалого воина волчьей армии в состоянии шатких, петляющих ног. Рауньёрн легко ушел от напасти, стукнув две головы вместе. На утро медведи и не вспомнили, что хотели натворить, но у Рау в душе поселился страх – здесь, среди чужаков, в любой момент его жизнь могла оборваться. Здесь он не мог говорить, а чтобы получить еду и кров, приходилось объясняться на пальцах.       Старший бригадир Сванте всегда напрягаться, когда Рауньёрн подходил к нему, и прижимал ладонь к булаве, висевшей на поясе. Рау прекратил обращать на это внимание к исходу первой недели.       Спал волк в выделенной ему маленькой коморке на сломанной кровати. Он вспоминал, как когда-то также чуждо ютился в гостевом доме Красноречья. Перед сном Рау думал о доме, скучал и скулил, зажимая рот ладонями от невыносимости происходящего с ним. И такой должна была стать его жизнь? Рау напоминал себе, что должен вытерпеть это, что Волруд простит его, лишь когда увидит, через что Рау был готов пройти ради клана. Он говорил себе, что это – цена за совершенное, его расплата за грехи прошлого, но, когда душа опустошалась, когда он страдал от боли, ломившей все тело, волк не чувствовал очищения, только то, что ему плохо, только страх, что этого недостаточно, только больше сомнений и боли. Ему хотелось выть, хотелось петь, хотелось играть, чтобы выразить себя, но он не мог и этого. Лишь когда долбил камень, мог киркой задавать ритм своей муки, но и то не было отрадой.       В шахтах было оглушительно громко. Чувствительные уши волка страдали, а музыка этого места, что играл компас Кибекора, была и того хуже – стенала, резала по ушам высокими нотами и пронзительным визгом виолончели. Рауньёрн чувствовал, что находится в аду, испытывал пристыженнее, боль и ужас, но он не смел бежать, потому что хотел вернуться, а если бы не выдержал, если бы отрекся от того, что должен делать, точно не смог бы смотреть в глаза своему вождю, не смог бы говорить ему ни о верности, ни о любви. Любовь – в поступках, а не в словах, а верность – в шагах над эгоистическим желанием блага. Он должен был быть сильным, чтобы пережить все это.       Должен был.       Должен...       – Рау!       Скальд не поднял головы, когда знакомый голос позвал его – просто не поверил в его реальность. Время от времени Рау слышал фантомные звуки и полагал, что сходит с ума. В такие моменты он представлял, какого было шаманам жить в чудном мире, состоящем из Троп, далёких измерений и всего того, что простым смертным было не познать. Порой ему казалось, что музыка Кибекора похищала что-то из его души, иссушала рассудок, хотя музыка была просто музыкой, и она играла, то пугая, то утешая его, подчиняясь собственным правилам из тех далёких измерений, что было не узреть голубым глазам...       Но голос вновь позвал его.       – Рау!       На этот раз юноша обернулся. Перед ним стояла белая воительница. Ирдэн взволнованно глядела на волка. Ярко-рыжие волосы скальда казались бледными, коричневыми от покрывавшей их пыли, а каска на голове прижимала уши так, что вид волка был жалостливым. Сердце подруги болело за волка, что был ей как брат.       – О боги, что ты с собой сотворил?! Я пришла забрать тебя!       Рауньёрн грустно улыбнулся, благодарный за ее трогательную заботу, но отрицательно мотнул головой. Он не собирался уходить, не мог нарушить приказ вождя и даже сказать об этом, потому что обещал госпоже Фриде молчать.       Медведи опасливо глядели на Деву Войны. Почему она здесь? Неужели госпожа Фрида позволила ей прийти?       Волчицу сопровождал хмурый Раймерг, разодетый в узорчатые шелка, как настоящий дворянин. Он держал меч наготове, и взгляд его был недовольным, осуждающим, что вызвало ещё больше интереса и сплетен.       "Я так и знал, что так будет! Доверчивость Фриды встанет нам поперек горла!" – в гневе думал Раймерг, но не посмел идти против воли супруги и Ирдэн. Дева Войны являлась дочерью Волруда, и, если бы рыцарь хоть словом оскорбил ее, то мог навлечь на медведей его гнев. Волруд был терпелив во всем, кроме отношения к дорогим ему людям.       – Ты мне нужен, – сказала Ирдэн мягко, кладя ладони на плечи Рауньёрна. – И не потому, что я жалею тебя. В крепости происходят страшные вещи.       Рауньёрн изумлённо заморгал. Хвост волка взволнованно заходил ходуном. Он взял подругу за руку.       – Ты должен пойти со мной, – настаивала Ирдэн. – Только твой... Талант... Может помочь нам найти убийцу.       Эти слова напугали волка ещё больше. Рауньёрн не колебался. Раз Ирдэн просила о помощи, значит, все действительно было очень плохо. Он не сбегал от своего долга, просто временно отлучался, чтобы помочь клану. Волк решительно кивнул, и Ирдэн, не отпуская его ладони, вывела волка на свет.       На радость Раймергу они в спешке покинули город молча. Рау не говорил потому что был связан обещанием, а Ирдэн – потому что не хотела показывать слабость перед медведями. Ей и так пришлось объяснятся с госпожой Фридой, долго убеждать ее супруга, что встреча необходима, и рассказать об убийствах, хотя она хотела держать дела своего племени в тайне. Она не желала, чтобы медведи шептались о слабости клана, об их внутренних распрях. Даже с волками Дева Войны крайне осторожно обсуждала убийства, ведь тела, что находили по всему замку, истерзанные и изуродованные, принадлежали всем кланам, кроме Алых Грив.       Ирдэн призналась, что погибло и несколько медведей, отчего Раймерг пришел в ярость, а Фрида грустно покачала головой. Ирдэн знала, что не стоило этого говорить, но и смолчать она не могла – так было правильно, чтобы семьи могли попрощаться с погибшими и похоронить их как следует. Правда всплыла бы в любом случае. Деве Войны пришлось оправдываться, защищая свой род, обещать, что найдет убийцу, а справедливость восторжествует, доказывать, что обещания, связывающие народы, все ещё действуют, а клятвы никто не нарушал. Раймерг настаивал, что должен вести расследование сам – независимое и честное, но Ирдэн открестилась от его помощи. Через всё это она прошла, чтобы вытащить из добровольного заключения друга. Она надеялась, что Рауньёрн сможет пролить свет на ситуацию, поскольку своими силами справиться она не могла. Картинка просто не складывалась, чтобы она ни делала, а каждый день находили по несколько новых тел.       Когда друзья пересекли черту города и поднялись по лестнице в крепость, когда за ними перестали следить, а свои остались позади, когда они укрылись в покоях командующих крепостью, Рауньёрн обнял Ирдэн. Девушка всхлипнула, чуть не плача. Эмоции переполняли ее. Ей хотелось быть слабой, и она искала помощи в надежных руках друга. Ей было так тоскливо, так больно, словно она лишилась чего-то очень дорого и важного ей, но ещё не могла осознать.       Рау прижал ее к себе и прошептал:       – Все хорошо, Ирдэн. Я рядом. Я помогу, – голос прозвучал несколько хрипло.       Рау сам удивился, как он звучит – совсем отвык от того, что голос в его голове и настоящий разнятся столь сильно. Но, стоило заговорить, и он вздохнул свободнее.       – Прости... Я должна быть сильно, я знаю, но это всё сводит меня с ума... Я не знаю, что делать…       Рауньёрн погладил ее меж ушей. Волчица тихо заскулила.       – Расскажи все по порядку, – попросил Рау.       – Это... Это началось в тот же день, когда ты ушел. Я зашла проведать твоего брата. Подумала, ему должно быть тоскливо и страшно в незнакомой обстановке.       – Он ненавидит жалость, – напомнил юноша.       – Да, но я ведь не из жалости. Я просто хотела проявить дружелюбие. Я спросила его, понравилась ли ему служанка, смогли ли они поладить, но Нимир удивлённо заморгал. Он сказал, что видеть не видел никакую служанку, и я поручила другой девушке ухаживать за Нимиром. Помню, злилась и хотела пожаловаться Фриде на бездельницу, но вскоре ко мне подбежала перепуганная Персик. Она сказала, что нашли истерзанное тело. Это... Было жутко. Ее кожа была изорвана, как платье. Сломанные ребра торчали, вытащенные, а в груди... Боги, Рау, там не хватало сердца! Помню, я распорядилась сжечь ее тело. Не стала искать близких, чтобы пригласить попрощаться, ведь ее уже не было... А оставлять ее в таком месте, в таким виде было жестоко. Я начала расследование, опрашивала тех, с кем она общалась, но никто не говорил ни о ее врагах, ни о странных происшествиях. Казалось, она была идеальной во всем. И я тоже помнила ее очень славной... Знаешь, бывают такие знакомые, в которых не сомневаешься, на которых смотришь и понимаешь – это очень светлый человек. Она была из таких, из светлых. И чтобы так жестоко... Я уверена, Бьёрн оплакал ее вместе со мной.       – Но это было не единственное убийство? – догадался Рау.       – Да. Пока я вела расследование, нашли ещё одно тело. Это был мужчина. Южанин.       – Свэрри будет в бешенстве...       – И не только он. Пострадали волки из всех кланов, - скорбно объявила Дева Войны. Затем лицо ее стало жестче. – Всех, кроме нашего.       – Думаешь, это сделал кто-то из Алых Грив?..       – Либо мы просто не нашли других тел... Когда нашли четвертый труп, я приказала всем запереться в комнатах и не выходить без нужды. Еду разносили доверенные волки на службе. Женщин с малыми детьми окружали патрули, но тела продолжали появляться. Убивали воинов, все более и более уверенно. Если первое убийство... Оно было порывистым, оно было... Жестоким... Оно было... Неправильным, то следующие были четкими. Убийца вырывал сердца из живой плоти и скрывался. Никто ничего не видел, никто ничего не слышал. А ещё страшнее стало, когда начали находить тела в запертых комнатах...       – В этом замке полно тайных ходов, – констатировал Рау.       Ирдэн закивала.       – Я знаю! Но мы так и не смогли исследовать все. Я послала патрульных проверить тайные коридоры, но они ничего не нашли, кроме нескольких пятен крови на стенах.       – А запах? – спросил нетерпеливо Рау. – Убийца должен был...       – И запаха тоже не было, – в ужасе прошептала девушка. – Что же это, убивал призрак?       Рауньёрн вспомнил северянина, которого по иронии судьбы звали так, но Зика среди прибывающих в крепости не было. И он пах. Его запах Ирдэн бы отличила.       – Где находили тела? – задумчиво спросил Рауньёрн.       – Да где только не находили... В основном в коридорах, но там, где меньше патрулей. Убийца нападает на одиночек и быстро скрывается.       – Чтобы оставаться незамеченным, у него должна быть какая-то маскировка. Иначе он неминуемо столкнулся бы с кем-то. Кто-то должен был увидеть...       – Но никто не увидел... И это пугает больше всего.       – Ты ведь опрашивала волков? Может, они все видели кого-то одного? Не подозрительного, но единую личность?       – Не знаю... – мотнула головой Ирдэн, пытаясь сохранять спокойствие. – Ничего такого... Кланы напуганы, Рау. Они начинают приплетать старую вражду. Если бы лидеры кланов были сейчас здесь, могла начаться нешуточная склока. Я чувствую, что не справляюсь... Отец точно знал бы, что сделать.       Юноша успокаивающе погладил подругу по плечу.       – Я бы для начала собрал всех в одном зале. Убийца не станет убивать, когда вокруг столько свидетелей.       – Я боюсь, если мы соберем всех волков вместе, они друг друга поубивают и без убийцы. Я уже пробовала уговорить всех собраться... Но получила резкий, ядовитый отказ и плевок в лицо вместо помощи.       – Я сожалею, что тебе пришлось через это пройти... Но теперь ты не одна. Я помогу.       – Ты ведь слышишь мир, – обнадеженно прошептала волчица. – Ты сможешь узнать правду, верно?       – Возможно.       Рау не любил давать обещаний, которые не способен сдержать. Компас в голосе работал не по его желанию. Он либо слышал что-то, либо нет.       – Но я постараюсь, – смягчился он свой ответ, почувствовав, что девушке нужна вера. Она смотрела на него так, словно он был посланником богов. Рау не мог подвести её.       Ирдэн крепко обняла друга.       – Я так рада, что ты здесь... Я правда не знаю, что делать. Отец вечно твердил, что из меня выйдет отличный командир, но стоило случиться первому серьезному происшествию, как я чувствую, что я не способна со всем управиться. Вот бы он сейчас был здесь...       – Мы справимся своими силами, Ирдэн, и твой отец будет гордиться тобой. Волруд тоже не всегда знает, что делать, но он спрашивает других и прислушивается к советам. Это делает его сильным.       Ирдэн прижалась к другу.       – Ты бы знал, как я рада слышать эти слова...       – Пойдем, – нежно произнес Рау. Он хотел как можно скорее раскрыть это дело и успокоить подругу. Убийства встревожили его, но он не показывал страха.       Ирдэн вручила другу топор и кивнула.       – Пойдем.       Волчица проводила Рау к последнему месту убийства. Тело уже унесли, но кровь осталась на полу, напоминая о случившемся. Ирдэн не лукавила – запахов и правда не было. Вернее, их было множество, ведь этими коридорами гуляли десятки волков и медведей, а стойким запахом обладала лишь кровь жертвы. Понять, кто был причастен к убийству, было невозможно. Рау уловил и запах брата, и запах Персиф, и даже запах детишек, что играли в коридоре совсем недавно.       Волк поджал хвост. Внешне не было никаких улик. Обычный коридор без ковра, серый, с утепленными дымящимися стенами. Пар выходил через несколько отверстий в потолке, потому не скапливался в здании, хотя вонял ещё похлеще пьяниц в грязных пабах. Рау не увидел абсолютно ничего, что можно было бы связать с убийством.       – Ну? – спросила Ирдэн. – Что-нибудь слышишь?       Рау прикрыл глаза. Постарался прислушаться. В этом месте было тихо, но это не редкость в местах трагедии. Кибекор уважал смерть и старался не говорить над мертвыми – играть над их телами было кощунством. Однако Рау не собирался уходить ни с чем. Он доверился своей силе, напрягся и зажмурился. Нужно было вслушиваться в тишину, проникать в нее и продолжать искать ответы, задавая вопрос за вопросом. Рау сжал ладонь в кулак, дёрнул ухом... И наконец-то услышал первый звук: тревожное, гнетущее сиплое скрежетание, словно когтями царапали стекло.       Рауньёрн обернулся к Ирдэн, стараясь не терять связь с услышанным.       – Кое-что есть. Я пойду проверю, а ты возвращайся к нашему клану. Собери хотя их вместе, и остальным кланам тоже передай, чтобы держались группами. Когда все сделаешь, не выходи из убежища.       – Тебе может понадобится помощь! – наставила Ирдэн. Она не хотела сидеть в стороне и оставлять Рауньёрна одного против убийцы. Кто знает, на что он способен? Ирдэн была сильным воином, и в бою чувствовала себя превосходно. Ей хотелось отомстить за загубленные судьбы.       – Я справлюсь, не бойся, – мягко произнес Рау. – Ты можешь на меня положиться.       – Это не тот момент, чтобы так говорить!       – Ты должна позаботиться о клане! – воскликнул Рау, совсем не желая поднимать на нее голос. Однако он боялся, что Ирдэн может попасть в беду, если пойдет за ним, и хотел уберечь ее от того, что могло ждать впереди – слишком уж жуткий был тянущийся звуком след.       – Но я...       – Прошу тебя, – попросил он мягко.       Ирдэн потерла горящие от волнения щеки.       – Будь осторожен.       Рау кивнул и зашагал на звук, помахав Ирдэн на прощание.       Звук усиливался и заставлял Рауньёрна нервничать. Он шел по коридорам с полуприкрытыми глазами, стараясь не терять нужный звук, когда вокруг вновь заиграла привычная музыка окружающего мира.       Рыжий скальд шел порядка двадцати минут, блуждая по запутанным коридорам, часто останавливаясь, чтобы свериться со звуком, и с удивлением обнаружил, что ноги привели его к комнате, где он оставил брата.       Рау было решил, что это какая-то ошибка, но музыка громко и назойливо вилась именно у его двери. Она отдавала тяжестью тех странных, жутких песен, что запретил ему петь Оллигейн – песен Твердыни. Ища во всем этом связь, Рау вспотевшей от волнения ладонью отворил дверь и вошёл в комнату.       Несмотря на то, что Ирдэн приказала всем запереть двери, Нимир этого не сделал.       Ему было незачем.       Калека сидел на кровати с окровавленными руками. Он жадно пожирал сердце лежавшей в ногах женщины. Он поймал ее поблизости. Как глупо было выбираться из убежища в такое время!       – Нимир?.. – шокировано позвал его Рау. Он не знал, чему был удивлен больше: трупу у ног брата, его причастности к убийствам или силе, что он почувствовал от брата. Перед ним сидел уже не калека. Это был матёрый, вечно голодный волк.       – Я знал, что за мной кто-то придёт, – прорычал Нимир. – Хорошо, что это ты. Твое сердце даст мне много силы.       – Что ты натворил?! – закричал Рау в ярости.       – То, что нужно было сделать уже давно. Стал сильным! И ты – это то, чего мне не достаёт.       Нимир поднялся с кровати и поманил Рау рукой.       Скальд пришёл в бешенство.       – Твои родители!.. Твои братья!..       – Это чудовище вы сотворили сами, – хмыкнул Нимир. Одно мгновение, и он обратился в дикую форму – извращённую, черную, уродливую, как если бы с тела волка содрали кожу и обожгли мясо в огне.       Незримо для глаз Нимир рывком оказался за спиной у брата. Рауньёрн успел развернуться, но Нимир с размаху ударил его по виску.       Юноша упал.       – Пришло время большого жертвоприношения! Истинный Хозяин будет доволен, – Нимир коварно усмехнулся и трепетно погладил брата по груди. – Скоро ты станешь моим, а вместе с твоим сердцем и твоя сила! Хорошо, как хорошо! Спасибо, братец!       Рауньёрн не шевелился.