You’re stronger than you think

Перед глазами мелькают ослепительно белые полосы боли, пока он бесцельно бежит, даже не видя, куда. Словно пытается убежать от того, что только что произошло. Негнущиеся ноги сами приводят его в одну из ванных комнат Гнезда. Его трясет, настолько, что невозможно держаться на ногах, и он, закрыв дверь, тут же падает на колени на ледяной кафель. Это больно, но — ничто по сравнению с болью в руке. Кевин судорожно сжимает левое запястье, боясь взяться выше и — тем более — посмотреть. Все пальцы уже в крови, она капает на пол, пачкает одежду, и он вдруг оглядывается в ужасе, не понимая, почему и откуда столько крови. Ему всё ещё хочется верить, что это был просто плохой сон. Ночной кошмар, и ему пора просыпаться. Но боль пробирается чересчур глубоко для сна, выворачивает его наизнанку, он хочет кричать, когда понимает, что всё слишком по-настоящему, и вдох замирает, не доходя до легких, которые вмиг сжимает тисками. Дыхание — прерывистое и хриплое, к крови на руках вдруг примешиваются слёзы — и только тогда Кевин замечает, что задыхается, пытаясь подавить всхлипы. Но боль такая сильная, что слёзы стекают по щекам сами по себе. В голове густой серый туман, и он мало что понимает — только ярко-красным неоном горит слово «больно». Звон в ушах усиливается каждый раз, когда он касается левой руки, и иногда боль достигает такого уровня, что Кевина начинает мутить, а перед глазами мерцают белые звездочки. Он сжимает челюсти, отчаянно пытаясь дышать, но лишь подсознательно: в голове пустота, он не понимает, что ему нужно делать, и дыхание — явно не на первом месте в этом списке. Но он не понимает, почему. Почему текут слезы, почему его трясет, как будто он вышел без одежды в мороз, почему слова путаются в голове, и он даже не помнит, какая сегодня дата. А ещё он в упор смотрит на левую руку — и как будто что-то осознаёт — не понимает, что именно, но от этого осознания сводит судорогой каждую мышцу в теле, по очереди, неприятно переворачивается что-то внутри, ком из нервов давит на жизненно важные органы. Тошнота подкатывает к горлу, он её подавляет, очередная вспышка боли, господи да что же это такое, и… Одновременно с жестоким и страшным осознанием его мысли молнией пронзает видение. Он думает о матери. Что он сделал не так? В письме, которое они с Жаном нашли два года назад, она мимолетом написала столько теплых вещей про сына, что иногда он втайне перечитывал их в тишине бессонных ночей, дрожа изнутри от боли и переполняющей тоски. Втайне ото всех. Даже от Жана. Сейчас всё написанное вереницей проносится в голове, вихрем сметает остальные мысли, и сердце болезненно сжимается, лишний раз совершая удар за ударом, потому что он бы очень хотел, чтобы она сейчас была рядом. Ему так больно, что больше ничего не нужно. И эта мысль — она даже не осознанная. Просто отголосок шокированного болью разума, подсознания, которое пытается не отключиться и не позволить панике захлестнуть здравый смысл, та самая мысль, которая приходит человеку в голову за несколько секунд до смерти, когда он уже ничего не осознает, и лишь её образ отчетливо встает перед остекленевшими глазами. Кевин ощущает, что боль поднимается зигзагами, удушающими волнами, импульсами тока и ультразвуком воздействует на сознание, а его вот-вот вывернет на ледяной пол. Он уже не чувствует правую ладонь, на которую опирается, и колени, покрытые фиолетовыми синяками, плитка вокруг него — вся в кровавых разводах и бордовых каплях, он не может дышать, и перед глазами уменьшается комната, но он думает о матери. Он плохо её помнит — скорее, совсем никак, — но в его голове она — ангел-хранитель, и ему кажется, что ничто больше сейчас не сможет его спасти. Никто больше. Кроме неё. И боль такая сильная, что он предпочел бы прямо сейчас умереть и оказаться с ней рядом, лишь бы это всё прекратилось. Но он знает, что она в лучшем мире, а он — вряд ли туда попадет. Хотя здравой частью рассудка Кевин понимает, что дело не только в боли. Просто только что так бесславно, глупо и неграндиозно завершилась его карьера в спорте, его время на поле, его жизнь. Потому что вряд ли он выживет, если не сможет играть в экси. От рваных вдохов пересыхает во рту, но у Кевина даже нет сил кашлять, — и тут ему вдруг кажется, что он слышит её голос, воспаленное сознание жестоко играет с разумом, и слёзы непроизвольно текут сильнее, капая на кафель, размывая кровь. «Ты сильный, малыш, гораздо сильнее, чем ты можешь себе представить. И сейчас ты тоже справишься. Ведь всегда справлялся». И ему хочется верить этой неясной вспышке, голосу в подсознании, которое находится в состоянии бреда, его собственному голосу, ведь мать давно мертва. Хочется услышать это снова — голосом его матери — но голос превращается в навязчивый шум за спиной. Кевин не реагирует, он не может дышать, да и плакать уже не может — не осталось сил. Холод кафельной плитки сработал как легкая анестезия, но как только он встает, бедра и колени начинают болеть сильнее, и Кевин яростно сжимает зубы, пытаясь удержаться на ногах. В глазах так темно, что он в попытках уловить свое бледное отражение в зеркале не различает ничего, кроме странного света за спиной. Как будто это свет на выход. Как будто у него есть выбор — уйти туда, к свету, или остаться в этой тьме. Но он не двигается с места. Ноги снова подкашиваются, он случайно сжимает левую руку сильнее, и с губ срывается загнанный стон боли, — но прежде, чем он действительно падает на пол, его ловят чьи-то сильные руки. — Всё будет хорошо, Кевин, всё будет хорошо, я здесь, — кто-то шепчет, прижимая его к себе и пытаясь удержать вес тела, которое расслабляется и держится на грани сознания и беспамятства. Кевин всё ещё не понимает, чей это голос, но ему так всё равно, потому что главное — он уже не один, а пульс превышает норму в три раза, и у него больше нет сил выдерживать эту боль и дрожь в теле. Прежде чем он теряет сознание, лишь одна мысль, словно свет маяка, проходит сквозь пелену тумана: «мама». Следующие десять минут Жан делает всё, что может, чтобы привести Кевина в сознание, вытирает кровь отовсюду — с пола, с его рук, лица, почти насильно дает ему обезболивающее, аккуратно скрывает бинтом грязный, отвратительный открытый перелом на левой руке, и, когда он наконец приходит в себя, глядя на него остекленевшими и непонимающими глазами, Жан думает лишь об одном: как сказать Кевину о том, что он больше не сможет играть.