Глупый

      — Есть вещи, которые я не могу сказать тебе. Прости, Убин-хён. — говорит Минхи в трубку как-то сдавленно и отключается, даже не дождавшись ответа. А у Со внутри вдруг что-то резко надломилось, да так больно, будто взорвалось в грудной клетке и режет острыми осколками органы изнутри. Убин роняет телефон из рук и не обращает на него внимание, потому что сам оказывается на полу. Задыхается.       Они всегда были рядом. Несмотря на разницу в два года, они неплохо подружились ещё несколько лет назад. Один универ, одно направление, факультет. Общие друзья и схожие интересы. Музыкальный вкус и предпочтения в еде. Совместное снятие квартиры. Они делили комнату на двоих, спали под одним одеялом, потому что гроза, ужастики и по-отдельности страшно. И потому что Минхи большой, а Убин мягкий и тёплый. Как с т а р ш и й б р а т, совсем родной.       А у Убина младший где-то выше, чем «любимый младший братик» и совсем немного не доходя «человека, с которым хочется разделить всю свою жизнь». Убину хочется потеряться, забыться, исчезнуть из вселенной, раствориться в бесконечном потоке звёзд, но только так, чтобы Кан его совсем не помнил.       Очнется Убин только под утро, изможденный и уставший, и обнаружит возле себя маленький белый бутончик, лежащий в лужице вязкой полузастывшей крови. Осознание — в момент. Подцепляет бутончик двумя пальцами, поднимает и приподнимается сам. Вертит перед собой несколько секунд и сжимает в кулаке, будто бы надеясь, что с этим и боль вся исчезнет.       Г л у п ы й.       — Минхи!.. — зовёт зачем-то охрипшим голосом, будто кричал всю ночь, а не выкашливал один жалкий бутончик розы. Звук отражается эхом от глухих стен, и, конечно, ему никто не отвечает. Если бы Минхи вернулся, он помог бы Убину, возможно, вызвал бы скорую и бегал вокруг да около, спрашивая, что случилось и сетуя на то, что так грубо ответил другу вчера. По крайней мере, Убин поступил бы именно так.       С тяжким вздохом парень поднимается с пола с мыслью, что надо бы здесь убраться, позвонить всё-таки младшему и спросить, где тот по ночам шляется. А ещё хорошо бы к врачу сходить, посоветоваться. Можно было бы и с Минхи, да вот только лучше ему ничего не знать.       Убин правда никогда не думал, что ему придётся в своей жизни столкнуться с этой, казалось бы, придуманной болезнью. Но жизнь порой решает за нас самих и не в нашу пользу.       Младший возвращается к восьми, осторожно приоткрывая входную дверь и проскальзывая внутрь, будто бы надеясь, что Убин вдруг решит поспать сегодня подольше. Однако ему везёт, наверное: старший спит и даже не думает просыпаться. Минхи выдыхает облегчённо и усаживается на свою кровать. Смотрит напротив, на подрагивающие во сне ресницы, ровный нос и бледные, немного пухлые щёчки, выглядывающие из-под одеяла. Минхи подумал, что был неправ и, возможно, слишком груб, но что уже изменишь. Тем более, он наконец нашёл родственную душу! в лице однокурсника Убина — Гу Чонмо. Нельзя было упускать момент.       Убин спит до середины дня, чем очень пугает Кана: старший обычно спит мало (одна из причин снимать квартиру вдвоём). Минхи решает разбудить хёна, дотрагивается рукой и тут же старший заходится в резком кашле, будто от одного его прикосновения. Кан отскакивает, испугавшись, а потом бежит на кухню, чтобы налить другу чего-то тёплого и успокаивающего. Убин просыпается тут же и подрывается с кровати, роняя одеяло на пол. Закрывает рот ладонью, а через мгновение в ней — горстка белых лепестков. Слышит шаги в коридоре, в панике прячет лепестки под подушку и усаживается обратно. У младшего в руках что-то явно горячее и приятно пахнущее, так что Убин сам тянется за кружкой, но старается не касаться пальцев, будто знает, к чему это может привести.       — Хён, прости меня, я правда не знал… Я… Мне очень стыдно. — заикаясь, пытался извиниться младший, ведь ему было действительно стыдно за своё поведение. Однако Убин лишь отмахивается и тихо пьёт горячее молоко с мёдом, смотря то ли в пол, то ли в никуда, но только не на друга.       — Наверное, просто простудился, ничего страшного, Минхи-я. — привычно улыбается, и у младшего как камень с сердца падает.       Они сидят в тишине какое-то время, но лишь до того момента, пока у Минхи не звонит телефон — Чонмо, наверное, очень соскучился. Убина оставляют наедине со своими мыслями в голове и садом белых роз в лёгких.       К вечеру он всё-таки собирается к врачу, и тот с большим негодованием и состраданием сообщает, что это не лечится. Точнее, не безболезненно. Чтобы избавиться от цветов, пока они окончательно не пустили свои корни и колючие длинные стебли ему в сердце, нужно было получить взаимность или лишиться чувств навсегда. В крайнем случае, не контактировать с предметом воздыхания вовсе: особенно тяжёлая форма болезни развивается при прикосновениях к чувствительному телу. А когда Убин попросил уточнить, что это значит, врач сказал, что не хочет его пугать, поэтому просто советует не пересекаться слишком часто.       Они жили в одной квартире уже два года, и это было невозможно устроить, до недавнего времени. Минхи всё чаще пропадал где-то (на свиданиях с Чонмо, но Убин не хотел это признавать), а сам Убин учился и подрабатывал, так что дома теперь они виделись только ночью, перед сном, да и то не всегда. Кан, кажется, не видел никаких изменений, а вот Убину, несмотря на все его старания, становилось всё хуже и хуже: лепестков за две недели собралось как с полноценного пышного букета, а бутоны становились всё крупнее, они всё больнее драли чувствительное горло. Убин бросил занятия вокалом, которыми так сильно дорожил. Его громкий, но мягкий голос едва ли теперь можно было услышать даже в повседневной жизни. Врач настоятельно рекомендовал ему операцию, однако Со боялся жить без чувств, хоть и их избыток не доставлял ему былого удовольствия.       Убин готовил побег, чтобы спрятаться от Минхи и от своих чувств, от всех мест, которые могли хоть как-то напомнить ему о н ё м. Он не мог просто взять и уехать без причины — Минхи хоть и занят активно сейчас своей личной жизнью, но точно станет волноваться и искать хёна (Убин просто слишком хорошо его знает), поэтому был весомый и вполне подходящий предлог: соврать о плохом самочувствии мамы и якобы уехать к родителям ухаживать за ней. Несмотря на временность предлога, Со надеется, что за пару месяцев в полной изоляции от внешнего мира и в особенности от младшего он сможет излечиться и вернуться.       Г л у п ы й.       В течении пары дней он спокойно нашёл квартиру в пригороде Сеула и, пользуясь частым отсутствием Минхи по причине Чонмо, тихо перевозил туда некоторые свои вещи. А потом, одним вечером, когда младший в кои то веки решил переночевать дома, спокойно так заявляет, мол, уезжаю, мать болеет, надеюсь, не больше пары месяцев. И уходит спать, оставив недопитый, ещё горячий зелёный чай остывать. И Минхи — сидеть в какой-то прострации от того, что его, просто так, поставили перед фактом.       — Хён, подожди! — будто просыпается Кан и подрывается со стула, несётся в комнату, где Убин спокойно собирает (оставшиеся) вещи в чемодан. И почему-то молчит.       — Что? — от этой тёплой родной улыбки мгновенно все мысли превращаются в клубок, и распутывать его сейчас нет ни времени, ни сил.       — Я помогу.       Убин уходит от касаний осторожно, а Минхи, наоборот, вдруг хочет поближе прижаться, обнять крепко-крепко, взять за руку, спрятаться под одним одеялом, как раньше. Только всё уже давно не как раньше, и таким никогда не будет. По крайней мере, в этом твёрдо уверен Убин.       — Хён. — коротко несмело зовёт младший, складывая последние вещи в чужой чемодан. — А о твоей маме больше некому позаботиться? Убин не ожидал этого от Минхи от слова совсем.       — Что за вопросы?       — Я, — неловко хватается за локоть и отводит взгляд в сторону, — не хочу чтобы ты уезжал.       Убин чувствует, как к горлу подступает ком. Ком белых лепестков, но старается их сдержать. Хотя бы до момента, когда сможет выйти на улицу.       — А ты бы оставил свою маму, если бы ей было плохо?       — Нет, но...       — Минхи-я, не скучай без меня. — просит Убин. А хочется попросить «не скучай по мне».       Со забирает собранный чемодан и выносит его в прихожую. Небрежно хлопает по выключателю — одинокая лампочка над входной дверью загорается слабым, прерывающимся желтоватым светом. Помогает мало, но так даже и лучше.       — Ты уже уезжаешь? — Минхи не был готов. Совсем. Казалось бы, два месяца, подумаешь. Они не могли жить вдвоём всю свою жизнь, у них разные жизненные пути, рано или поздно это должно было случиться, но только… Только почему вдруг в сердце так резко вспыхнула ноющая боль?       — Да, Минхи-я. Я хочу выехать сейчас, чтобы утром быть уже д о м а. — непривычно. Говорить о доме, как о месте, где нет Минхи. Им о б о и м.       Убин обувается, младший крутится вокруг него, не зная, чем ещё помочь, что ещё напоследок сделать. В конце концов, просто передаёт чемодан и рюкзак. Со бросает с грустной улыбкой такое обыкновенное «Пока» и разворачивается, чтобы уйти и, наверное, никогда не вернуться. Кан шепчет еле слышно «до встречи», а потом не сдерживается и вдруг, перескочив через порог квартиры, сам кидается обнимать старшего со спины.       Убин роняет багаж на пол с громким звуком, разносящимся эхом по старому подъезду. Из глаз тут же брызжут слёзы, колени подкашиваются и приступ кашля становится невозможно сдержать никакими силами мира. Минхи сильнее скрепляет руки в замок у того на животе, чтобы хён не упал, но не догадывается, что делает лишь хуже. В конце концов Убин падает на колени, роняя с собой и младшего, совершенно не понимающего, что происходит.       — Хён?.. Убин-хён, что с тобой? — хватает за плечи и тут же одергивает руки — разорвав джинсовку, тонкие стебли с шипами пробились наружу, показав наконец Минхи окровавленные цветки белых роз — ответы на всё и сразу.       Убин упирается руками в пол и тихо плачет, прося, моля Минхи уйти. Куда уйти — неважно. В другой конец квартиры или на улицу. Лишь бы подальше. Потому что Убину х о т е л о с ь ж и т ь. Кан дрожащими пальцами пытался ещё как-то коснуться старшего, стараясь сделать что-то, как-то помочь, но каждая его попытка приносила только новый всплеск роста ранящих растений, новую вспышку нестерпимой боли. Стебли оплетали руки, царапая и вспарывая тонкую кожу твёрдыми шипами, а лепестки оцветших бутонов скапливались в лёгких, но Убин вряд ли был способен вывести их все. Зажав рот ладонями, Минхи плакал от шока и ужаса, представшего перед его глазами. И не мог помочь. Только продолжал плакать и тихо звать на помощь неизвестно кого.       Г л у п ы й.

***

      Май в этом году немного прохладнее, чем в прошлом. Неизвестно, почему. Кто ж её, эту погоду, поймёт. Однако молодая трава уже радостно зеленела и яблони цвели, благоухая на весь район. Только цветущие живые ограды, посаженные вдоль дороги, вовсе не дарили душе весёлого весеннего настроения. Скорее напоминали о чем-то неприятном, но очень важном…       Приятную тишину прервала громкая мелодия входящего звонка. Парень с раздражением шумно выдохнул и ответил наконец на четвёртый звонок.       — Ты где? На звонки не отвечаешь, никто не знает, куда ты ушёл.       — Слушай, Чонмо, есть вещи, которые никто знать не должен, ладно? Да, даже ты.       — Но я же-       — А если ты ревнуешь меня к надгробной плите, — парень глубоко вдохнул, — то я с тобой распрощаюсь, потому что в выборе между вами я выберу первый вариант.       — Ладно, прости… — голос заметно притих. — Я погорячился. Когда ты вернёшься?       — Когда закончу.       Он бросил трубку.       Чонмо был довольно заботливым и порой даже надоедливым, но он беспокоился, и Минхи был глубоко благодарен ему за это. Если бы не Гу, младший давно бы сломался, спился, не выдержав потери р о д н о г о человека.       — Извини его, он просто чересчур заботливый. Но тебя никто не переплюнет в заботе, честно. — Минхи улыбается лишь уголком губ и в целом держится стойко. — Надеюсь, ты простил меня, потому что я ведь даже не смог бы догадаться. Это же я, а ты знаешь, какой я глупенький…       …Минхи позволяет себе свободно улыбнуться и считает, что отлично справился с поставленной задачей — не вспоминать об Убине с грустью. Только дрожащие руки, сжимающие четыре белые розы, сдают его с потрохами.