peach smell

      В номере отеля горит холодный свет настенных светильников, покрытых ярким золотом, а панорамное окно открывает вид на миллион ночных огней. В городе на берегах озера Мичиган сон не имеет значения ни для кого в данное время суток.       От жемчужных стен отскакивают гортанные звуки, сочные чавканья и хриплые, задушенные стоны омеги, в чей онемевший рот нещадно толкаются увитым сиреневой паутиной из вен членом. До ощутимой боли сжимают волосы каракового цвета на затылке и загоняют рьяными движениями таза крупный орган на всю длину, проскальзывая в узкую глотку каждый раз, из-за чего из неё вырывается приглушённый кашель, а из покрасневших глаз — прозрачные слёзы.       Тяжёлая рука альфы с чернильными рисунками ложится на горло, давит на ошалело сглатывающий кадык, когда в охваченном огнём рту не перестаёт остервенело скользить плоть, истекающая естественной смазкой, что порочно обмазывает малиновые губы и стекает по и так влажному от вязкой, пузырчатой слюны подбородку.       Стоящий на коленях посреди дорогущего номера Чонгук поистине задыхается, закатывая глазные яблоки и царапая короткими ноготками крепкие бёдра альфы, тем самым оставляя алые полосы на загорелой коже. Потому что тот невъебически длинными пальцами зажимает его нос под своё низкое рычание, неумолимо трахая булькающую глотку, в то время как он пытается не потерять тонкую нить с реальностью. Когда дышать становится катастрофически нечем, а под веками мельтешат белые искры, омега из последних сил мычит и оказывает лёгкое сопротивление мужчине, который смотрит на него сверху затянутыми томной поволокой зрачками и жгучей хваткой удерживает за намотанные в кулак волосы. Плотно прижимает его носом к лобку с жёсткими волосками, что прокладывают аккуратную дорожку к пупку.       — You look damn hot on your knees with my dick in your mouth,— рычащий баритон пробирает до конвульсивного стада мурашек по позвоночнику, и от которого из заднего прохода бесстыдно вытекает новая порция густой смазки прямо на паркет. Чонгук постыдно краснеет, усиленно сжимаясь вокруг ненавистной пустоты, сие действие замечает плотоядно ухмыляющийся мужчина. — Are you leaking because I fucked your throat? Oh damn… you're driving me crazy, peach. And how have I not met such beauty before?       Громкий кашель заполняет просторное помещение, так и кричащее о роскоши и богатстве, стоило Чонгуку вдохнуть столь необходимый в сию секунду воздух в свои лёгкие, когда альфа соизволил его отпустить. Было пугающее ощущение, острыми иголками царапающее по заплывшему сознанию, что он так и умрёт с чужим членом глубоко в глотке. Сотрясаясь обнажённым телом, парень смаргивает слёзы после чертовски долгого горлового минета, от которого уголки ноющего рта ужасно щиплет, а горло безбожно саднит. Чонгук, утирая смешанную слюну с предсеменной жидкостью, вскидывает мутный взгляд из-под густых ресниц на мужчину, что одной рукой зачёсывает свои бурые, как шерсть медведя, волосы назад, другой же — подносит к губам сигарету и закуривает, через мгновение выдыхая туманный дым в потолок.       Если честно, то Чон Чонгук не понял, как и, главное, почему оказался в этом президентском номере с видом на небоскрёбы Чикаго, который, видимо, является постоянным пристанищем альфы. Потому что тут не только личные вещи по типу брендовой одежды и таких же брендовых парфюмов, стоящих на молочном комоде, но и MacBook вкупе со всякими разбросанными папками документов на небольшом рабочем столе, который встроен в стену.       Ким Тэхён.       Так зовут этого зрелого мужчину, который без зазрения совести и всякой морали притащил его, суматошно бьющего по широкой спине, на своём плече сюда. В прямом смысле этого выражения. Чонгук задыхался от рвущихся наружу оскорблений, когда Тэхён перекинул его, на минуточку, далеко не пушинку тело через крепкое плечо так, что перед вытаращенными в силу возмущения и негодования глазами маячила в меру накачанная задница того. Гневные выкрики омеги альфа пропускал мимо ушей, напевая весёлую мелодию себе под нос, вальяжной походкой, будто из боя вышел победителем, двигаясь к припаркованному серебристому Bugatti Centodieci рядом со служебным входом в кафе-пекарню. Где работал непосредственно Чонгук администратором и иногда, подменяя беременного друга, продавцом-кассиром. Сеть уютных французских кафе-пекарен, которую возглавил новый супруг его отца, со скоростью пули «220 Swift» охватила практически всё Чикаго. Чонгук и не помнит, на каком ещё здании не было бы вывески с названием «Avec l'amour de la France». И не понимает, с какой стати этот статный и наверняка невыносимо богатый мужчина забрёл к ним, чтобы перекусить персиковыми слойками и выпить облепиховый чай. Но знает с точностью, что альфа преследовал одну конкретную цель — произвести отрадное впечатление, профессионально осыпая комплиментами растерянного вмиг молодого омегу, что закрывался в одиночку, прежде чем наглым способом выкрасть его после смены. Чонгук будет глупцом и слепцом, если не признается себе, что вошедший в стеклянную дверь Ким Тэхён, обтянутый в кремовую рубашку со светло-коричневыми узорами, которая была заправлена в широкие брюки слаксы, и чёрные лоферы, пробил словно свинцовой стрелой бедное его сердце.       Однако то, что его насильно запихали в салон гиперкара и после заблокировали дверцу, не на шутку испугало. Паническая атака так и норовила дать зелёный свет, в ушах стоял бесперебойный гул, а влюблённое за несколько сладких речей сердце подскакивало прямо до гланд. В голове рисовались страшные картинки, где мужчина отдаст его в мерзкие лапы сутенеру в борделе или на органы, ведь Чонгук вполне себе здоровый омега, если не считать того, что в подростковом возрасте была артроскопия коленного сустава. Вместе с удушливым страхом Чонгук, сидевший пугливым зверьком на пассажирском сидении и впившись ногтями себе в ляжки, находился в неком взбудораженном состоянии. Потому что от Тэхёна пахло до одури притягательно, словно сильный феромон опьянял каждую клеточку напряжённого тела шотландским виски, тем самым затуманивая разум и заставляя расширенными угольными зрачками поглядывать на идеальный профиль смуглого лица.       Отъехав от двухэтажного здания, в салоне автомобиля стояла тишина, разбавляемая учащённым дыханием Чонгука, который чувствовал предательский трепет от того, кто его, можно сказать, похитил и непонятно куда вёз. И когда Тэхён произнёс своим чарующим голосом фразу на английском, он крупно вздрогнул, едва ли не всхлипнул сквозь плотно сжатые малиновые губы.       — Peach, breathe out, I'm not going to kill you,— постукивая длинными пальцами, украшенными в серебряные кольца, по кожаной отделке руля и кидая пронзительный взор на вжавшегося в сидение омегу.       — Ч-что? — на выдохе переспросил он тогда, уловив единственное «kill you». Чонгук не силён в иностранном языке, хоть и живёт уже как год в Америке, переехав с отцом из родной Кореи. Но явно услышал про его убийство и ещё больше задрожал.       — Прошу прощения, совсем забыл, что ты не понимаешь, — со снисходительным смешком на корейском диалекте произнёс альфа, включив обогреватель. — Не подумай, что я какой-то сумасшедший маньяк, раз похитил тебя. Просто мои действия отличаются от действий других, тех, кто в ком-то заинтересован. Я не сижу на жопе ровно и не грызу ногти, думая, понравился я ему или нет. Как по мне — это признак неуверенности в себе, а я не такой жалкий человек. Поэтому ты сейчас в моей машине, ведь я явственно видел, как ты, Чонгук, ответно пожирал меня взглядом за стойкой. Так что не нужно так трястись, расслабься, в моих планах нет тебя расчленить и кинуть твоё бездыханное, разрубленное на кусочки тело псам.       И Чонгук, как ни странно, успокоил бушевавшую внутри панику, когда его подозрения развеяли весьма убедительными словами. Ведь когда ещё выпадет шанс заполучить столь охуительно-горячего и состоятельного мужчину себе? Даже если на одну ночь. Даже если потом, с первыми лучами рассвета, его выпрут как снятую на трассе блядь за порог. Только парень не учёл тот важный факт, что псы — вовсе не четвероногие животные, а прикованные прочной цепью демоны альфы, который припечатал его к гладкой стене сразу же, как они вошли в номер отеля на двадцать шестом этаже. Омега не успел пискнуть от неожиданности, как жадные руки смяли его талию, а ненасытные губы впились несдержанным поцелуем в его.       Дальнейшие события размазались в памяти яркими красками. Вот недавно они голодно целовались возле захлопнутой наспех двери, потом Тэхён раскалённо раздевал его, едва ли не разрывая ткань одежды напополам, затем альфа откупорил белое полусладкое португальское вино Мадера Вердельо 1973 года и, ухмыльнувшись, вылил содержимое из бутылки на лежавшее на постели бронзовое тело. Перед глазами всё искрилось, пальцы на ногах поджимались, когда Тэхён слизывал с него вино, длинным языком игрался с затвердевшими чувствительными сосками, покусывал нежную кожицу возле пупка и сжимал грубыми ладонями пышные бёдра. Чонгук поистине сходил с ума, растекался лужицей на простыне, пропитанной доминантными феромонами мужчины. А потом он очнулся, будто от мощного гипноза, на коленях, чувствуя скользящий в глотке толстый член, от которого он натурально давился и захлёбывался собственными слюнями.       — Конечно льстит, что ты разглядываешь меня так похабно, но не желаешь уже раздвинуть ноги передо мной? — вырывая из мыслей. Потушив недокуренную сигарету, альфа в два шага оказывается рядом с омегой, приподнимая блестящий подбородок того. С не присущей ему нежностью к другим поглаживает большим пальцем зефирную щеку и коротко целует в блёклый шрам на ней. — Не считаешь, что твоей дырке мало того, что ты ублажал орально меня? Только погляди, как из неё течёт, как она превращается в Деттифосс.       Никогда в своей жизни, даже в невыносимые течки, Чонгук не ощущал между половинками такую сильную влагу и непрекращающийся зуд. Зато с Тэхёном, с мужчиной старше него где-то на тринадцать лет, организм неимоверно выталкивает из анального отверстия естественную смазку ежесекундно.       Словно он и правда чёртов водопад.       Стыдливо зажмуриваясь, Чонгук встаёт на дрожащие ноги, из-за чего по внутренней стороне бедра стекает кривой змейкой вязкая смазка. Омега разворачивается спиной к альфе, что не сводит с него плотоядного взгляда, и нерешительно ступает к двуспальной кровати. Внутренности заливает лавой, когда Тэхён внезапно подходит сзади и окольцовывает его талию, прижимая к себе ближе так, что парень чувствует задницей чужую неспадающую эрекцию, а лопатками — мускулистую грудь, целиком забитую татуировками. Если честно, ему страшно до икоты принимать в себя член, который своими сантиметрами в ширину чуть не довёл его до обморока. Между тем, не терпится насадиться на горячую плоть, чтобы та максимально растягивала податливые стенки, заполняла всё нутро по самое основание.       — Персик, неужели словами я тебя как-то задел, что теперь ты не хочешь на меня смотреть? — касается миниатюрного ушка губами Тэхён, притворно обиженно цокая. Чонгук в ответ мотает головой, задерживая дыхание, потому что запах шотландского виски кружит голову, тем более с такого мизерного расстояния. К тому же данное прозвище, ласково произнёсенное мелодичным голосом, разливает патоку по венам. — Тогда почему отворачиваешься и молчишь? Мне, естественно, в кайф видеть перед собой твою сочную задницу, но больше нравится смотреть в твои очаровательные глазки.       Такое чувство, что альфа нарочито произносит сначала что-нибудь неприличное, а потом окутывает комплиментами, дабы вогнать его в краску и лицезреть полыхающие пурпуром скулы.       — Мне просто непривычно с первым встречным вот так проводить время, — нехотя бубнит.       А ведь чистая правда — у Чонгука ни с кем не было интрижек во все тяжкие на одну ночь, никому он не позволял ласкать своё тело, если они не состоят в отношениях. Для него подобные выходки — вопиюще и недопустимо. Однако, парень повторится, с Ким Тэхёном всё по-другому, былые предрассудки крошатся в пепел, прямо как тот, что покоится после чужого курения на дне мраморной пепельницы.       — Расслабься, я тебя не обижу, даю слово, — жадно вдыхает одурманивающий аромат сладкого персика под ухом омеги, отчего у того вырывается изо рта судорожный вздох. Тэхён лёгким напором толкает Чонгука на кровать и ложится сверху, вдавливая своим мощным телом более хрупкое в матрас. Наклоняется к ушку, что порозовело на кончике, и прикусывает хрящик, на что получает реакцию в виде слабого стона. — Fuck… я сейчас взорвусь внизу, как хочу оказаться внутри тебя. Ты же мне позволишь, Чонгук? Позволишь трахнуть тебя, чтобы ты забыл всех, кто был до меня?       Если бы Тэхён попросил в эту секунду подорвать какое-нибудь здание к чёртовой матери, ограбить банк или спрыгнуть без парашюта с самолёта — Чонгук бы выполнил без раздумий. Потому что омегу кроет тотально от чужой силы, исходящих феромонов и сумбурных поцелуев на коже с встрепенувшимися мурашками. Альфа целует в загривок, в острые крылья лопаток, спускается влажной цепочкой по выпирающему позвоночнику, щекотливо трётся носом между ямочками Венеры, с аппетитом сжимая задницу, небось оставляя розоватые следы от узловатых пальцев.       Вместо ответа Чонгук сам приподнимается на коленях, ложась грудью и утыкаясь лбом в мягкую кровать, стоило раскалённому теплу позади исчезнуть. Он призывно раздвигает ягодицы в стороны, старательно игнорирует внутри себя дикое смущение, пусть прекрасно и осознаёт, насколько развязным и нуждающимся выглядит в терракотовых глазах с карамельными крапинками. И стеснение усиливается, когда Тэхён широким мазком языка проходится по пульсирующему сфинктеру, отчего у Чонгука воздух застревает в лёгких, а изо рта вырывается громкий писк.       — Стой, погоди! — кричит ошарашенный омега и двигается вперёд, чтобы уйти от столь конфузных действий альфы. Но тот, устрашающе зарычав, крепкой хваткой за полные бёдра возвращает его на место, обдавая бронзовую кожу горячим дыханием.       — Замолчи, Чонгук, — с хрипотцой чеканит Тэхён. — Я и так еле держусь, чтобы не трахнуть тебя без растяжки. Поэтому подними задницу выше и наслаждайся, поскольку я не хочу слышать твои крики от боли и мольбы остановиться.       Чонгук не может не повиноваться приказу, который жаром концентрируется внизу впалого живота. Стыдливо хнычет, мнёт в кулаках белоснежную простыню, распадается на крошечные атомы, остро чувствуя в том самом месте длинный язык, что кружит змеем вокруг анального отверстия, смешивает смазку со слюной, а затем толкается в тесноту. Коленки омеги разъезжаются в стороны от ранее неизведанного удовольствия, но упасть не дают грубые ладони, раздвигающие его ягодицы, чтобы альфа с ещё более властной настойчивостью начал вылизывать изнутри. Порыкивая, Тэхён языком оглаживает рельефные стенки, сжимает бронзовую кожу пальцами, а его подбородок становится измазанным сладким соком, срывающим с цепей его внутренних демонов. Липкими губами мужчина всасывает сморщенную вокруг судорожно пульсирующей дырки кожицу, из-за чего мальчишка, истекающий прямо ему в рот, срывается на частые стоны в сгиб локтя.       Воздух в номере словно густеет, заволакивает пространство насыщенными природными ароматами — сахаристыми персиками и шотландским виски, имеющим тонкий шлейф дыма с ванилью и карамелью. Эрегированный член альфы болезненно прижимается к животу, полному твёрдых мышц, на котором давно зажившие шрамы блестят от пота перламутром. Сам же Тэхён с изголодавшимися бесами в глазах погружает в мокрый сфинктер сразу два пальца по самые костяшки, не переставая при этом языком вырисовывать линии по внутренним стенкам, туда-сюда. Вместе с бархатным музыкальным сопровождением для его ушей в виде звонких стонов Чонгука доносится и пошлое хлюпанье, когда узловатые пальцы погружаются в глубину и вновь оказываются на поверхности.       — Думаю, ты готов для меня, — рокочет Тэхён, вынимая блестящие фаланги. Слизывает с губ сладкую смазку, на мгновение прикрывая глаза, чтобы смаковать пьянящий, точно наркотический вкус омеги.       Чонгук еле держится в сознании, дрожа всем телом и глотая накопленную во рту слюну, с собственного небольшого члена тянется тоненькая белёсая ниточка, марая постельное бельё. Он лишь осоловело моргает, вздёрнутый задом кверху, ощущая неистовую пульсацию в заднем проходе, который то раскрывается, то смыкается вокруг пустоты. Малиновые, пересохшие губы хватают душный воздух, а в грудной клетке сердце бьётся сумасшедшей птицей, как только Тэхён, щедро сплюнув меж мягких половинок, приставляет крупную багровую головку и входит в растянутое отверстие. Омега кусает себя за ребро ладони и жмурит глаза до чёрно-белой ряби, когда член без секунды на привыкание проскальзывает по основание, до предела растягивая стенки, причиняя колющую боль внизу напряжённого живота. Сколько бы мужчина его ни готовил, такой внушительный орган сложно принять в себя без последствий, из-за которых он всхлипывает и сжимается, заставляя Тэхёна хрипло зарычать сквозь стиснутые зубы.       — Какой же ты узкий, — гладит ягодицу, взглядом впиваясь в то, как покрасневшие края дырки жадно поглощают его. Облизывается хищно, смотря через пелену на караковую макушку, а затем звонко ударяет ладонью по мягкой половинке, на что заплаканный Чонгук вскрикивает. Ещё, ещё и ещё раз, пока она не приобрела румяный цвет. Тэхён склоняется над мальчишкой, что не прекращает дрожать и плотно сжиматься на его члене, и утешающе целует в плечо, ставя одну руку рядом с головой омеги, а другой — опутывая тонкую талию. — Тише, сладость, не стоит лить слёзы. Прости, я не хотел тебя напугать своей несдержанностью. Сильно больно?       — Н-нет, — сорвано отвечает Чонгук, чувствуя полыхающее пламя не только в себе, но и на ягодице. Боль от проникновения и вправду сменилась на лёгкое покалывание, поскольку мужчина в нём не двигался, всё-таки давая время привыкнуть. — Я просто не ожидал, что ты меня ударишь.       — Ох, сладость, извини, больше не буду, если тебе не нравится, — ласково шепчет альфа, потираясь щекой с едва заметной щетиной об взмокший висок омеги.       Чонгук тает от касаний сверху, как сливочное масло в микроволновке, а от наполненности внизу — сгорает, подобно ведьме на жертвенном костре. Он дышит чаще по мере того, как Тэхён начинает в нём двигаться, не спеша и медленно. Так, что каждое плавное движение приносит эфирную усладу наряду с томительным ожиданием. Тэхён заводит омежью левую руку, усыпанную только ему понятными татуировками, за его спину, сжимает хрупкое запястье и немного раздвигает модельные ноги, чтобы удобнее пристроиться сзади. Возбужденный взгляд скользит по изящным изгибам Чонгука, стоящем на коленях и лежащем грудью на кровати, в то время как мужчина, спустившись на пол, стоит во весь рост. Влажный жар плоти растапливает нутро, и парень самостоятельно подаётся назад, ударяясь румяными ягодицами о крепкие бёдра с загорелой лоснящейся кожей. Начиная с копчика и заканчивая шейным отделом простреливает неимоверный разряд, от которого в угольных глазах взрываются самоцветы небес.       — Нетерпеливый, — низким голосом комментирует Тэхён и выходит из сочащейся сладким соком дырки для того, чтобы со смачным шлепком войти заново.       Фрикции преобразуются в рваные и резкие, отчего номер разрезает не только медовыми вскриками, но и развратными чавкающими звуками. Щёки Чонгука кусает кремово-розовый оттенок, прокладывает такие пятна на кончики ушей и заднюю сторону шеи, за которую грубо вдавливают в постель, упиваясь райской близостью. Голосовые связки дают сбой — омега сорвал голос, не прекращая сладострастно стонать и гулко кричать. Тэхён с утробным рыком приподнимает омегу за руку так, что тот безвольно прислоняется лопатками к его груди, задерживает дыхание от того, что угол проникновения изменился и теперь член проскользнул глубже. Такое чувство, что Чонгука насадили на распирающую органы балку, и та стремится безжалостно проткнуть его живот. Надсадно всхлипнув, он опускает влажные угольные глаза, видя небольшой бугор в районе пупка и загорелую поджарую руку, что удерживает его на краю кровати. Чтобы мальчишка не свалился мешком с костями от сверхстимуляции. Это какое-то безумие в чистом виде, не может вот так глубоко входить член человека. Однако все мысли разгоняет издевательский шёпот позади, от которого импульсы мурашек в миг разгулялись по коже:       — Сладость, ты такой худой, что я вижу себя вот тут, — и надавливает горячей ладонью на живот, отчего Чонгук вскрикивает и сгибается пополам, роняя хрустальные ленты из глаз. Вот только Тэхён пригвождает его обратно и поворачивает голову вбок, собирая губами солёные слёзы мальчишки с щеки. — Я обязательно откормлю тебя в элитных ресторанах, не переживай. Будешь самой лакомой слойкой с персиком, которую ты мне подал в своём кафе и от которой у меня запорхало всё в груди.       Но омега не слышит ничего, не понимает, о чём говорит ему альфа. У него стоит шум в ушах, взгляд становится расфокусированным, а ноги крупно содрогаются в предоргазме. Чонгука понемногу отрезвляют обрушившиеся на него шершавые губы, которые выцеловывают его кожу за ухом, под линией челюсти, а потом и на шее, дерзко оставляя за собой парочку отметин, что расцветут в скором времени в бордово-фиалковые засосы. Возобновляя размашистые толчки в хлюпающей заднице, Тэхён своими губами сливается с губами Чонгука. Языком проникает сразу же в покорно приоткрытый рот, встречается с чужим, втягивая в свой рот, делая при этом резкий выпад бёдрами вперёд, из-за чего Чонгук мычит в их поцелуй. Член омеги, покачиваясь в такт, нежной головкой блестит выступающей смазкой от того, как плоть альфы не переставая ударяет по измученной простате.       Пляшущий на дне зрачков испуг в одночасье заставляет Чонгука широко распахнуть веки, ногтями впиться в поджарую руку и прикусить до алых кристаллов чужую губу, тем самым разрывая пылкий поцелуй.       — Тэхён, боже… ты, — не договаривает он, хватая ртом воздух под полурык-полувздох мужчины, насаживающего его на увеличивающийся в ширине член. Все ощущения ярко концентрируются в растянутом сфинктере, который бесстыдно измазал светлой липкостью жёсткие лобковые волосы альфы, что с силой прижимает его за тазобедренные косточки теснее, шумно дыша на ухо. — Я…. я не хочу, прекрати! Тэхён, мне больно! — суматошно мотает головой Чонгук, оставляя цвета вишни борозды на загорелой коже. Больно не настолько, чтобы испускать тихие всхлипы и жмуриться, нет, однако из-за того, что внутри него набухает узел, у парня взрываются мириады звёзд под веками, когда он густо кончает, обессилено повиснув затем в объятиях.       У них спонтанная сцепка, и по этой причине Чонгук закричал, не желая связывать себя с мужчиной таким пошлым образом. Как когда-то сделал его отец с биологическим папой, которые не любили друг друга той самой великой любовью, а просто грязно переспали, совершив ошибку, что понесла за собой плод в утробе. Естественно, от своего дитя омега отказался сразу же после рождения, отдав месячного и сморщенного Чонгука альфе, который с презрением во взгляде провожал спину в дорогой шубе, держа на руках навзрыд плачущего ребёнка. Своего ребёнка, что стал его главной отдушиной в жизни. И не важно, что он был совсем не запланированным и как снег на голову упавший через десять месяцев после той роковой связи.       Сознание Чонгука машет ладошкой, якобы прощаясь с миром, перед глазами всё плывёт от слёз, в то время как Тэхён поцелуями-укусами покрывает изящные плечи, изливаясь в мягкое нутро омеги. Тэхён прекрасно осознаёт, что сделал, как нахально поступил с мальчишкой, который просил его остановиться, когда узел расширял эластичные мышцы до предела. Если бы соединялся взмокшими телами с кем-нибудь другим, то без промедления вышел бы до сцепки. Не хватало, чтобы на свет появился отпрыск от того, кого грубо и жёстко трахал в разных позах. Однако персиковая сладость отличается от тех многих, кто по своему желанию охотно прыгает на его член, исследует очертания твёрдых мускулов и обливается слюнями, словно сука в период течки. Тэхён не намеревается отпускать так просто Чонгука, от которого его бесы виляют хвостом, как бездомные дворняги, а раньше такого никогда не случалось ни к кому. Мужчина привык получать всё силой и с жестокостью, плескающейся тягучей чёрной змеёй в венах. Но с этим ангельским мальчиком он постарается быть лучше, залижет оставленную им же душевную рану и цербером будет оберегать, если после этой утомительной ночи Чонгук останется рядом. Если простит сцепку, которую допустил Тэхён в порыве страсти, а, главное, желая приковать к себе омегу, природным запахом разгоняющего непроницаемую тьму в его голове.       А пока бережно укладывает потерявшего сознание Чонгука на подушки, стараясь не причинять дискомфорт движениями — узел длится более двух часов, в этот промежуток времени нельзя выходить, иначе набухший член разорвёт всё внутри. Тэхён знает не понаслышке. Альфа прижимается к бронзовому телу ближе, утыкаясь носом в караковый затылок и обнимая омегу за впалый живот.       — Nothing great happens without passion and greed, peach, — шепчет тихо.       Так и засыпает, глубоко вдыхая полюбившийся запах персиков полными лёгкими, покуда за окном начинает постепенно светать.

***

      Мужчина подошвой туфли из натуральной лаковой кожи тушит тлеющий окурок, поправляя манжеты песочного пальто, позже от которого избавится. Негоже оставлять одежду, испачканную в алой гнили крысы, что посмела разинуть свою лицемерную пасть в его сторону. Тэхён лениво обводит взглядом пустующую от посторонних людей парковку, и к нему сразу же твёрдой походкой подходит его человек, его правая рука и его, можно сказать брат, но не связанный родством по крови.       — Тэхён-щи, — коротко кивает подошедший парень и достаёт из нагрудного кармана пиджака пачку сигарет.       Альфа просовывает между губ вишнёвый фильтр, и бета, вжикнув колёсиком зажигалки, поджигает сигарету, дым от которой лижет аспидным ядом лёгкие главы картеля.       — Не пойму никак, что движет сучёнышами, которые встают против меня, — задумчиво говорит Тэхён. — Впрочем, мне насрать, они сами себе роют могилу своими языками без костей, облегчая мне жизнь. Однако, Хёнджин, мы не будем отправлять этого в Ад, — кивая на полуживое тело, привязанное к стулу. — Мне надо сейчас уехать, принцесса опять доводит няню капризами, поэтому оставляю его на тебя. Пырни его ножом пару раз, только аккуратно, не задень жизненно важные органы. Пальцы тоже отрезать.       — Будет сделано, Тэхён-щи, — кланяется Хёнджин.       — Я в тебе никогда не сомневался, — хлопает бету по плечу, маниакально ухмыляясь. — Обрубки крысы отправь Миямуре, этот жирдяй заслуживает ответный подарок от нас.       Надевая на глаза солнцезащитные очки, Тэхён движется к выходу из заброшенной парковки, в которой пытал одного недоумка, решившего напасть на него средь бела дня. Уши поныне помнят истошные крики и булькающие звуки, когда он резким ударом сломал и без того кривой нос, а затем воткнул в чужое бедро нож, разрывая мышцы и сухожилия, царапая остриём кость. Хмыкнув, Тэхён заводит свою серебристую детку, чтобы через полчаса его задушила маленькая непоседа крепкими объятиями. Но для начала нужно переодеться, голубые глазки не должны видеть алые брызги ни сейчас, ни когда-либо в своей жизни.       Погода в Чикаго к вечеру испортилась, стала пасмурной, небо заволокло сумрачными тучами, скрывающими за собой диск ясного солнца. По панорамному окну в кафе барабанит холодный дождь, за которым не мигая наблюдает Чонгук. Омега прислонился бедром на стойку, поглаживая круговыми движениями живот, который с утра не даёт покоя. Тянет и болит, напоминая о прошлой ночи, где был добровольно распят грубыми ладонями и жадными поцелуями. Поджимая искусанные губы, переводит взгляд на лучшего друга возле неубранного столика; тот смешно пыхтит, надувая пухлые щёки, и держится за поясницу. Фисташковый передник облипает круглый живот Чимина, что с возмущёнными причитаниями вытирает тряпкой стол от крошек, капель и всякой грязи после посетителей. Беременность ему, как оказалось, к лицу, делая из омеги надутый милый шарик, правда, с ноготками и острыми зубками.       Чонгук не представляет себя беременным, тем, кто будет носить под сердцем новую жизнь. Это что-то для него чужое, инородное, которое наводит ужас.       И впервые ему стало страшно от этого этим утром, когда разлепил свинцовые веки и полусонным взглядом уставился вперёд, на поблёскивающие крыши домов из окна. Он помнил всё. А оттого даже не удивился ни на грамм от давления в пульсирующем заднем проходе, из которого не удосужился выйти грёбаный альфа. В уголках глаз собирались слёзы жгучей обиды, что с ним так бесчеловечно поступили, ведь то, что произошло, должно случаться лишь между парой. А Чонгук с Тэхёном — незнакомцы, посторонние друг другу люди без какой-либо точки соприкосновения, которые поддались необузданной страсти, возникшей точно по щелчку пальцев. Усыпанное многочисленными бордово-фиалковыми следами тело ныло, каждый вздох отдавался режущей болью в надлобковой зоне, когда Чонгук, прикусывая до алых кристаллов нижнюю губу, соскальзывал с утренней эрекции мужчины. Омега старался не издавать ни звука, слабо мычал и комкал до побелевших костяшек одеяло. Как только член с чпоком вышел, из расслабленных мышц вытекла жидкая сперма, образовывая маленькую лужицу на постели. Руки тряслись до такой степени, что Чонгук забывал дышать, в голове творился хаос, а сердце ненормально стучало где-то в глотке. Он даже не стал вытираться от чужого семени, прозрачной змеёй стекающего по внутренней стороне бёдер, а просто дёргаными движениями натянул пропахнувшую сексом и табаком одежду и стремительно выбежал из номера. «После одного раза же ничего не произойдёт. Так ведь?», с надеждой скулил в душе Чонгук, скатываясь спиной по прохладной стене лифта. Прежде чем омега покинул номер, он на короткий миг посмотрел на спокойно спящего Тэхёна, хотелось разбудить его, нанести удары и устроить масштабную истерику, но вовремя прикусил язык. Потому что не желал заметить в терракотовых, осознанных глазах сковывающий кости холод.       — Ты чего такой подавленный? — спрашивает подошедший Чимин, кидая грязную одноразовую тряпку в мусорное ведро. — Только не говори, что думаешь о том альфе, который не оставил от твоего тела ничего живого и из-за которого от тебя разит за километр.       Чимин хмурит аккуратные брови, обеспокоенно смотря на лучшего друга, которому помогал приклеивать пластыри поверх ярких засосов на шее. «Что же за бессовестный мудак тебе попался», в мыслях рычал омега, видя опухшие глаза с лопнувшими капиллярами Чонгука. Он видел потухший огонёк в угольных зрачках, от которого хотел собственными руками придушить ту мразь, что посмела обидеть этого парня, подобно ангелу во тьме. Только Чимин не знал никаких подробностей, лишь мог сам строить неутешительные догадки в своей голове, да стараться хоть как-то подбодрить друга. Даже пытался насильно отправить домой, но тот отмахнулся и промычал, что он в порядке. Какое в порядке, если Чонгук не притронулся ни к любимому божанси с лесными ягодами, ни к улуну с медовой дыней; пропадал в своих мыслях, уткнувшись в телефон и напряжённо что-то читая, посетителей по несколько раз переспрашивал и еле стоял на ногах. Это даже не говоря о нездоровой бледности омеги, что кистью с кое-где выдранным ворсом окрасила за ночь симпатичное лицо.       А Чонгук — да, думал, как бы себе ни запрещал вспоминать альфу, чей природный запах шотландского виски въелся, будто навечно, в его кожу. Возвращался спутанным клубком из мыслей к Тэхёну, его глазам, горящим чистым и неподдельным восхищением, твёрдо очерчённым губам с играющей на них ухмылкой, грубым рукам, что украшены мелкими рубцами под татуировками, которые ласкали, дарили трепет и безумное наслаждение… Чонгук окончательно и бесповоротно утонул в Тэхёне, как странник в зыбучем песке. Как маленький оленёнок, сбившийся с пути от мамы, в бездонном болоте. Глупо влюбляться в человека после интимной близости, но Чонгук именно такой глупец, который не может выкинуть из головы этого мужчину. Сердце предательски сжимается от того, что они могут не увидеться больше, что после проведённой ночи, оставившей за собой сорванный голос и горящие на коже отметины, альфа легко сотрёт его, Чонгука, из памяти, как очередную шлюху, податливую игрушку.       — Мне просто нездоровится, Чим, не переживай, — в очередной раз устало говорит Чонгук, улыбнувшись уголком губ. Старший омега закатывает глаза и складывает руки на грудь, едва ли не кладя их на свой восьмимесячный живот. — Обещаю, что после работы сразу же лягу спать и на завтра возьму выходной. А сейчас нужно доработать оставшиеся два часа, — стеклянная дверь открывается, и посетитель, зайдя в кафе, стряхивает с капюшона куртки капли дождя. — Прими заказ, а я пойду инвентаризацию сделаю, — и уходит в подсобку под пилящий затылок взгляд друга.       Тэхён шагает в ногу со своей принцессой, чья миниатюрная ладошка покоится в его свободной от зонта руке. Девочка чуть ли не вприпрыжку идёт, отчего розовый помпон на шапке качается, не перестаёт лучезарно улыбаться ртом с молочными зубами.       — Твоя няня, Пёль, снова мне на тебя пожаловалась, сказала, ты устроила бойкот, отказываясь есть, — приподнимая бровь, говорит мужчина, на что маленькая омега фырчит.       — Ну я же не виновата, что хотела вкусненькое, а не кармашки с мясом, — выпячивая губу, сетует Пёль. — А миссис Пак строго настрого запретила мне притрагиваться к конфетам. Ну кто ж знал, что она позвонит тебе из-за такого пустяка. Точно не я.       — Это не пустяк, принцесса. Нужно правильно питаться, чтобы вырасти большой и здоровой. А не есть только сладкое, от которого, между прочим, у тебя часто болят зубы, — качает головой Тэхён.       — Папуль, обещаю, что впредь буду слушаться миссис Пак. Но, — резко встаёт спереди и кладёт руки на свои бока, с важным видом смотря в его глаза, из-за чего альфа останавливается, усмехаясь. Дочка крутит им как хочет, зная, что он никогда не откажет, ни в жизнь не спустит на неё своих демонов. — Для начала накорми меня теми пирожными, которые ты заказывал недавно. Пальчики оближешь, какими они были вкусными!       — Маленькая манипуляторша.       В Пёль не течёт его кровь — она не его дочь, но таковой является для Тэхёна, который забрал её совсем крохой под своё крыло, когда биологические родители покинули бренный мир. Они были людьми в его преступной семье, омега и альфа, что жизни положили на залитой кровью земле за него в одно из нападений. Тэхён Пёль любит как родную, не считал никогда и не считает принцессу лишним ртом или обременительной обязанностью. Мужчина оберегает её, как зеницу ока, не позволяет гнилым крысам ни на шаг подойти к ней и всячески старается оградить от того, чем он занимается. Маленькой омеге уже стукнуло десять лет в прошлом месяце, и Тэхён ей рассказал истину, на что та сначала понимающе кивнула, а затем кинулась ему на крепкую шею, не проронив и слезинки из голубых глазок за тот вечер. Пёль догадывалась, что Тэхён — не её отец, девочкой же не глупой росла, однако никак не поменялась от правды, не охладела и не разозлилась, ведь не важно, кто был настоящий, главное, кто был всегда рядом, нежно любил и дарил безопасность.       Когда знакомое двухэтажное здание показывается на горизонте, Тэхён стискивает челюсти от стремительно расползающейся злобы. Альфа проснулся один, соседнее место на кровати успело остыть, впитав в себя запах омеги, чей ангельский образ видел даже в царстве Морфея. Тэхён предполагал такой исход, что встретит утро в одиночестве, но надеялся, что Чонгук не сбежит, останется и они нормально, без флирта и пошлости поговорят. Мраморная пепельница разбилась на мелкие осколки, оставив вмятину в телевизоре, в который её швырнул мужчина, стоило ему выпутаться из-под одеяла и втянуть в лёгкие шлейф сахаристых персиков. Как Тэхён уже и говорил ранее, он не оставит в покое свою сладость, не откажется от него, даже если придётся запереть того в номере и привязать цепями к кровати. Потому и привёл принцессу в это кафе-пекарню, а не снова заказал десерты на адрес загородного коттеджа, где время от времени с Хёнджином и няней остаётся маленькая омега.       — Пёль, закажи сама всё, на что упадут твои глаза, я скоро подойду, — протягивая банковскую карту, говорит Тэхён, чувствуя в кармане пальто вибрирующий телефон. Видимо, Хёнджин выполнил его приказ.       — Ох, как же вкусно я сейчас поем! — пищит девочка от предвкушения и обнимает отца за талию. — Только не задерживайся!       Поправляя тарелки с пирожными и фирменными десертами на витрине, Чонгук слышит колокол звоночка, висящего над стеклянной дверью в кафе. Натягивает на лицо дежурную улыбку, чтобы не казаться со стороны грозовой и мрачной тучей, прям как одной из тех, что распластались на небе и плавно плывут. Но тут же уголки губ сами искренне поднимаются, стоит взглядом наткнуться на светловолосую малышку, одетую во всё розовое и блестящее, она снимает с себя шапочку и мокрыми от дождя ботинками шлёпает к стойке. Девочка возбуждённо рассматривает вкусности, чуть ли не припадая своим округлым лицом к стеклу, глаза её сверкают точно аквамарином от изобилия выбора.       — Здравствуйте, красивый администратор! Можно, пожалуйста, миндальный эклер, булочку тирамису, две корзиночки с грецким орехом и мёдом и десерт с клубникой, — перечисляет Пёль, облокотившись локтями на стойку так, что ноги её не касаются пола. Чонгук не сдерживает смешок, пробивая всё по кассе. — Ой! Совсем забыла. Можно ещё две слойки с персиком, облепиховый чай и апельсиновый сок.       — Привет, Барби, — здоровается Чонгук, а сердце сделало короткое «тудум», когда девочка дополнила свой заказ. Парень на секунду оглядывается, когда Чимин, ковыляя пингвином, встаёт рядом с принесёнными в руках крафт-пакетами.— Тебе завернуть с собой или ты здесь будешь кушать?       — Здесь, — протягивая карточку к терминалу.       — Хорошо. Тогда присаживайся за понравившийся столик, а я чуть позже принесу заказ, — оплатив, Пёль неожиданно подаётся чуть вперёд, втягивая немного крупным носиком воздух, а после округляет глазки.       — Красивый администратор, от Вас пахнет как от моего папы, Вы с ним знакомы?       И в это мгновение, когда колокольчик вновь звенит, земля у Чонгука уходит из-под ног, а важнейший в организме человека орган делает кульбит, как ошпаренное ударяясь о рёбра. Затаивший дыхание омега с неверием смотрит на плавно приближающегося Тэхёна, на лице которого не разобрать никакую эмоцию. Чонгук распознаёт лишь одно — горящие чем-то опасным глаза альфы. Всё остальное теряется на фоне, становится неважным, даже взволнованный Чимин, тянущий его за рукав блузки, отчего он спустя короткую заминку вздрагивает, моргает пару раз, а затем срывается на бег. Самым верным решением было бы запереться в подсобке, но отчего-то Чонгук ринулся в сторону чёрного хода через кухню, изрядно напугав бету кондитера. Крупные капли дождя тотчас осыпают его, яростно мочат рабочую форму, из-за чего она неприятно прилипает к телу, однако парень не останавливается и бежит дальше по улице. Зачем? Он и сам не знает, но подсознание так и кричит, что мужчину задел его тихий уход под утро, и сейчас разозлённый альфа вгрызётся ему в шею клыками. Брызги от луж разлетаются в стороны, пачкая низ облегающих брюк, попадая даже на блузку. Стремительно грязнеющая одежда не стоит ни с чем по сравнению с шумом позади себя, и Чонгук на миг оборачивается, чтобы увидеть бежавшего за ним Тэхёна, который нагоняет его и через жалкую секунду обхватывает за талию, заставляя едва ли не свалиться на асфальт.       — Поймал, — горячим воздухом на ухо выдыхает альфа.       — Отпусти!       — Ну уж нет, персик, теперь ты не убежишь от меня, — и не успевает Чонгук никак среагировать, как чужие губы обрушиваются на него мощнейшим тайфуном.       Тэхён зарывается в мокрые от дождя волосы омеги на затылке, проскальзывает между малиновых губ языком и скользит им по кромке гладких зубов. Жар в одночасье разразился по всему телу обоих. Чонгук мычит в голодный поцелуй, пальцами, что бьёт тремор, отчаянно цепляясь за рукава кашемирового пальто, потому что омегу плавит на месте от чужой настойчивости. Коленки подкашиваются, грозят уронить их хозяина, но того вжимают в кирпичную стену какого-то дома в узком переулке, не давая возможности и вздохнуть. Тэхён цепляет нижнюю пухлую губу Чонгука, втягивает её в свой рот и слабо кусает, облизывая затем языком, из-за чего у последнего кровь кипит под кожей, покалывает. Они целуются невыносимо сладко и пылко, до стёртых ртов под ливнем, который скатывается холодными ручейками по их лицам. Прежний откуда-то взявшийся страх Чонгука испарился, не оставив и следа в душе омеги, словно сама богиня Психея вдохнула в него невесомую бабочку, трепыхающуюся в груди от безумного ликования. Потому что Тэхён, тот самый альфа, от которого по венам растекается настоящая патока и от которого между рёбер слева донельзя тепло, практически горячо, не выкинул его из памяти, а, наоборот, сейчас сцеловывает с его припухших губ частицы непогоды и прерывисто шепчет, что не отпустит.       — И вот зачем убегал, если всё равно оказался в моих руках, — ухмыляется мужчина, вглядываясь в угольные глаза. Проводит большим пальцем по нижней губе мальчишки, тем самым стирая ниточку их общей слюны. — Хотя, признаю, целоваться под дождём весьма романтично. Особенно с непослушным омегой, который бросил меня на жестокое растерзание одинокого утра.       — Я думал, что ты забудешь про нас, — тяжело дыша, отвечает Чонгук.       — Никогда, персик. Даже под дулом пистолета. У меня на тебя огромные планы, так что выкинь из своей прекрасной головы такие глупые мысли, — серьёзным голосом говорит Тэхён, из-за которого Чонгук сглатывает, слизывая с собственных губ вкус шотландского виски. — Пошли обратно, а то простудишься. Тебе ещё предстоит знакомство с принцессой.