за зубами

ночь. здесь она всегда темная, холодная, звёздная. прячет каждого под покровом липкой тьмы, укрывая с головой. широкие окна в комнате отражают лунный свет, падающий обрывками куда только угодно; на стены, пол, потолок. она скидывает с себя махровое одеяло, завернувшись в которое сидела всё это время. встаёт с кровати и тут же не без победной радости замечает, что ещё не до конца пролеженная койка на этот раз пощадила её и не отличилась щедрым скрипом, иначе девчушке по старой привычке пришлось бы юркнуть обратно в постель и ещё около получаса наблюдать за ворочающимися во сне одноклассницами, боясь шелохнуться. делает шаг. другой. ступает, аккуратными шажками двигаясь к выходу из комнаты по уже знакомой дороге. направляясь к личному сейфу собственных мыслей: балкону. сердце сегодня стучит громче обычного, а дыхание сбивается от волнения. хочется развернуться и ринуться обратно. так будет легче, правильнее, лучше, но карина лишь мотает головой, отгоняя дурные мысли. всё равно ступит на путь верной гибели. идёт уверенно лишь до того момента, пока прямо на входе не чувствует горький запах сигарет. на этот раз её успели опередить. силуэт, повёрнутый к ней спиной трудно разглядеть в непроглядной тьме, но всё и без того понятно, любые догадки прозрачнее некуда. долиашвили застывает на месте, тихо чертыхаясь и теребя в пальцах края чёрной оверсайз-футболки, доходящей почти до колен. фигура разворачивается. глаза в глаза. карину словно током бьёт. по телу моментально проходятся тысячи мурашек. на левой щеке красуется крест, а над правой бровью крупная надпись, гласящая: «молись». взмолиться всем богам бы и ей теперь не помешало, лишь бы всё это оказалось дурным сном и макарова наяву в очередной раз не прожигала в ней дыру пристальным взглядом. пар изо рта от ночной прохлады смешался с сигаретным дымом, разлетаясь по всему балконному помещению. темноволосая поспешила сделать шаг вперёд, в конце концов отрываясь от порога и проходя дальше. девушка закашлялась, размахивая руками в попытках избавиться от витающего в воздухе горьковатого аромата. всё это сопровождалось тихой матной руганью, что позабавило стоящую вплотную к окну оелану. карина быстрым шагом подлетела к распахнутой форточке, наконец вдыхая свежий воздух. та, что находилась всего в паре шагов от неё всё же потушила сигарету о край подоконника, смахивая пепел. татуированная наконец отвела глаза от «экспоната» в лице долиашвили, который недолго рассматривала. как бы самой себе под нос, но при том давая девчушке чётко расслышать сказанное, не без какого-то больно ненастоящего интереса она пробубнела: — катит быть шестёркой уголовницы? — вновь переводит взгляд, рассматривая каждую деталь на чужом лице. о ком могла идти речь нетрудно было догадаться. до дрожи бесило ежедневное присутствие рядом такой неправильной, вызывающей омерзение, живущей по собственным принципам и критериям веры. присутствие рядом с её личным ангелом, снизошедшим прямо с небес. ангела же это только раззадоривало. темноволосая злобно скалится, вскидывая брови. не лезет в потасовку только потому, что знает - проебётся. заведомо проебётся. ни один из их разговоров не закончился дракой, только чем-то более приторным, до омерзения сладким. — катит, — хмурится, будто не была готова к нападению. — ты ещё с ней потрахайся, — скалится в ответ, но не злобно, а скорее ехидно. сама осознаёт и прекрасно понимает, что этими словами только сделает жертву уязвимее. надавит на слабое место, заставив скорчиться от боли и тихой ярости. — ты только не плачь, — в голосе звучит крайне наигранная грусть, хотя саму долиашвили неистово трясёт от желания задеть за живое. айыллаана подрывается с места, почти вплотную подходя к той, чьи глаза горят огнём. в тот же миг хочется стать для них огнетушителем. и ни одна из них язык за зубами не держит. плюются друг в друга кислотой без стеснения, только у одной этой кислоты пожизненный запас, а у другой - ни чести, ни смелости. только наглость выходящая ей боком, когда чужие пальцы вновь смыкаются кольцом на тонкой шее, несильно сдавливая её. карину охватывает небольшая паника, она глядит снизу вверх на свою соперницу в ожидании каких-либо действий по отношению к себе. а соперница ведь действительно её без преувеличения. с остальными такая грубая и холодная, отстранённая и неулыбчивая, а с ней лыбу давит во все тридцать два, колет в самое сердце. макарова не давит сильнее, но и не отпускает. ей нравится наблюдать за тем, как лазурно-голубые глаза, цвет которых она запомнила с первой встречи слегка закатываются. хочется сдавить горло, заставить шипеть и вырываться изо всех сил до последнего хриплого вздоха, но нет. убьют они друг друга разве что морально, хотя о морали говорить далеко не им. девушки нетерпеливо ловят жадные взоры друг друга. у одной во взгляде крупными буквами читается: «закрой рот», а у другой «закрой мне его». игра в гляделки, ведь обе хотят, но ни одна не скажет. высокомерие берёт верх. оелана срывается первой. цепляет чужие губы, сминая и прикусывая их. карина так часто, тяжело, обрывисто дышит, что кажется вот-вот обмякнет прямо в крепкой хватке сильных рук, сползая по стене в которую незамедлительно была вжата. собственные же ладони вспотели, а руки дрожат, выдавая волнение их владелицы. макарова пожирает взглядом, проскальзывает одной рукой под чужую футболку, обводя ореол, сжимая миниатюрную грудь. нижняя выгибается, затыкает рот рукой чтобы не вскрикнуть от неожиданности. жар беспорядочно струится по телу, сбивая с толку и не позволяя доминировать над ситуацией. наконец разорвав уже довольно длительный поцелуй и полностью задрав верхний предмет чужой одежды, первая наклонилась к уже вставшей на носочки от нетерпения голубоглазой, вбирая в рот один сосок, а другой пропуская меж двух пальцев и массируя кругообразными движениями. карина зашипела, с её губ сорвался первый победный стон. такая реакция вполне удовлетворила оелану, заставляя упиваться властью над чужим телом. темноволосая вся выгнулась, кусая нижнюю губу почти до крови, лишь бы в последующем не издавать лишних звуков. не удержав равновесия в таком положении, короткостриженая слегка подалась вперёд и по чистой случайности твёрдо упёрлась коленом в чужую промежность. в ответ на это последовал протяжный полустон-полукрик и тихая мольба: — пожалуйста, — вся извивалась девчушка, хныкая. макарова в ответ на это только хмыкнула, но всё же позволила себе с самым что ни на есть надменным выражением лица неспеша опуститься вниз, петляя по чужим бёдрам. наконец добравшись до нужной точки, она слегка оттянула резинку серых домашних шорт и как назло застыла на месте. — где же твоя гордость? — открыто насмехалась та, наблюдая за страданиями своей мученицы. о какой гордости могла идти речь? в таком случае у старшей не было никакой совести, раз уж она позволяла себе добивать и без того находящуюся на грани девушку. когда тонкие, длинные и до безумия желанные пальцы наконец минули нижнее бельё, указательным и средним растирая, распределяя смазку по клитору, карина перехватила чужую руку за запястье, пытаясь заставить ебаную садистку как можно быстрее орудовать ею. айыыллана же не теряя ничьё время припала губами к шее старшей, то оставляя на ней короткие поцелуи, то иногда прикусывая нежную кожу в самых чувствительных местах. завтра будут миллионы вопросов и пластырей на последствиях бесконтрольной страсти, но им обеим мало. завтра ведь друг на друга даже не посмотрят. девушка без предупреждения протолкнула оба пальца внутрь и моментально согнула их, заставляя долиашвили впиться короткими ногтями в чужие плечи. до болезненного хорошо. она вновь приблизилась к лицу айыылланы, заглядывая прямо в глаза. моментально впилась в мягкие, уже не раз исследованные губы. лишь бы не кричать в порыве нахлынувших чувств и неконтролируемых эмоций, тем самым ставя под угрозу их двоих. говоря по-правде - обе знали, что поставили друг друга под угрозу одним своим существом, ведь у каждой руки чешутся. мысли заполнены друг другом, а зрачки увеличиваются раз в десять при одном только взгляде на ненавистницу. хотя ненавистницу ли? обе зазнавались, но не ненавидели. просто любили своеобразно. вот так, на сыром и холодном балконе. младшая всё больше набирала обороты, ни капли не щадя свою мученицу. карина старалась на полную насладиться происходящим, до упора насаживаясь, запрокидывая голову назад, стискивая зубы, прикрывая рот рукой. тепло тягучим мёдом всё дальше распространялось по телу, с некой щекоткой оседая внизу живота и завязываясь в тугой узел. дыхание окончательно сбилось, а конечности постепенно обмякали в этом приятном состоянии. и кажется вот он, край. позвоночник выгнулся до хруста, а двигать бёдрами навстречу уже не было сил. срывающимся голосом карину хватило только на три первых буквы чужого имени, чтобы в немом крике они застыли на губах. ноги больше не держали, а мозг отказывался работать. наслаждение с головой забрало в свои жаркие объятия, в то время как оелана лишь изредка гладила её по голове, зарываясь в густые, тёмные волосы и всем телом ощущая крупную дрожь. завтра покажется, что ни одна из них не вспомнит, но помнить будут обе. одна клея на шею пластыри у зеркала в ванной и с придыханием ощупывая сине-фиолетовые отметины, а другая - у того же зеркала рассматривая ярковыраженные царапины на плечах, идущие едва ли не до самой спины. и обе в точности уверены в том, о чём никто даже не догадывается: завтра они опять встретятся с наступлением темноты.