Верен будь себе

      Джейсон стоит на перепутье: внутри разваленного пастушьего дома сидят усталые, изнуренные товарищи после жесточайшей бойни в их жизни, и он, наверное, должен отвернуться от палящего солнца, от которого щиплет глаза, и подойти к ним; но одинокая фигура в зелёной форме, едва стоящая на ногах, привлекает внимание куда больше. Джейсон несколько раз моргает, поворачивает голову назад, будто заглядывая вглубь домика и проверяя, не наблюдает ли кто за ним, и все-таки решается. — Салим! — тихо окликает мужчину он, торопясь оказаться в непосредственной близости с ним. — Джейсон, — тем же тоном отвечает альфа и мягко улыбается от оказанного внимания морпеха. Они смотрят друг на друга, не стесняясь искренних улыбок. Джейсон постоянно порывается что-либо сказать: мысли лезут в голову и не дают спокойно насмотреться на вечно уравновешенного Салима, но каждый раз замолкает и забавно кривит губы в ещё большей улыбке, чем прежде, от которой щеки покрываются ямочками. — Мне нужно к сыну, — Джейсон отмирает, часто моргает, когда Салим печально кривит губы и уже готовится отправиться в путь. — Поздравь его с днем рождения от меня. Никто из них не решается подойти ближе. Не делает ли это Салим ввиду своих религиозных настроений, запрещающих ему, альфе, иметь близкие связи с омегой вне брака, или виной всему скитания Джейсона, который до сих пор думает, нужно ли оставлять Салима в своей жизни. — Мы не скажем о тебе, клянусь, — вместо розовых соплей, Джейсон выбирает нейтральную тему, чтобы хоть как-то подержать Салима и его запах подле себя. — Спасибо, друг. Я был рад с тобой познакомиться, — Салим сперва только протягивает руку, но позже добавляет с едва полыхающей надеждой где-то в районе сердца: — Я надеюсь, мы сможем оформить визу Зейну, и тогда он будет учиться в Хайгейтском университете. Джейсон стреляет взглядом из-под кепки: ему показалось, или Салим взаправду намекнул на возможное будущее между ними? Неожиданно, протянутая Салимом рука оказывается абсолютно ненужной: вместо крепкого рукопожатия, Джейсон чуть ли влетает в объятия к альфе и на долю секунды прикладывается щекой к чужому плечу, а затем едва ощутимо потирается о него носом. Сверху слышится вялый смешок, сопровождающийся горячими руками на спине. — Даже если мы больше не встретимся, Джейсон, нет, я просто не могу этого не сказать, — на грани слышимости говорит Салим. — Ты поистине удивительный человек. — Хайгейтский университет, я запомню, — обещает Джейсон, никак не реагируя на слова Салима. Он выдерживает томный взгляд альфы, с усилием избегая пошлого желания закусить губу и запрыгнуть на Салима. Не делая ничего из желаемого, Джейсон только снимает свою потертую кепку и надевает её на Салима. — Чтобы темечко не напекло, — объясняет он, когда Салим, не отрывая взгляд от омеги, завороженно трогает подарок. Невозможно не чувствовать характерный запах альфы и омеги, стоя вплотную друг к другу, но ни Салим, ни Джейсон не предпринимают особых усилий, чтобы просто смотреть в глаза друг другу. — Давай, иди, — сипло произносит Джейсон, расцепляя объятия. — Наши прибудут через несколько часов. — Ты прав, — в противовес своим словам, Салим не отнимая рук от тела Джейсона, заново притягивает его к себе за широкие бедра, вызывая со стороны удивлённый вздох, — Потрясающий Джейсон… Поодаль от них слышится неловкое покашливание, а затем: — Чувак? — Ник присвистывает от картины перед ним. — Ого. Джейсон, закатив глаза, несильно, больше в шутку, бьёт Салима в грудь, вынуждая отпустить его. Иракец отходит чуть в сторону, успевает перед этим ещё раз шепнуть название университета, и теперь уже смотрит на Ника. — Бывай? — Никки не хочет звучать безразлично, но получается очень наигранно: — В смысле, удачи тебе и сыну. И спасибо. Без тебя мы бы не справились. Салим перекладывает лом в другую руку, чтобы осуществить рукопожатие. Он подмигивает всем американцам, даже тем, с которыми не был близок, и наконец, уходит в даль. Туда, где его ждёт Зейн.

***

Двенадцатью часами ранее — Отлично погуляли! Восторженный Тарик взлохмачивает кучерявые волосы и широко, слегка кривовато лыбится Зейну. Они стоят перед входом во двор Османов и неловко топчутся на месте, не решаясь разойтись. Зейн, конечно, понимающе ждёт, когда же Тарик скажет что-то, но сейчас, в первую очередь, ему нужно к отцу. Тот обещал вернуться сегодня и провести с Зейном целый день, однако… все пошло не по плану. — Твой отец дома? — заламывая от волнения пальцы, интересуется Тарик. — Должен быть. Он собирался вернуться на мой день рождения домой, — Зейн хлопает густыми ресницами, и Тарику кажется, что он, глубокими карими глазами, смотрит именно на него. Но Зейн задумчиво глядит сквозь, желает побыстрее оказаться у отца в объятиях. От прерывистого вздоха Тарика Зейн наконец обращает внимание на друга, искренне не понимая, что с ним: весь сегодняшний день он был сам не свой. — Зейн, я знаю, ты уезжаешь учиться в Лондон… Просто… с тобой так здорово общаться, и ты мне нравишься, — поднимает нервный взгляд, — как омега. Зейн опешивает, и сперва у него не выходит выговорить ни слова. Он, сам того не осознавая, отходит на шаг ближе к дому. Тарик для него — друг, человек, которого, как говорил отец, нужно исключить из своей жизни. Именно из-за предложения Тарика накопить на учёбу, Зейн впервые своровал, что теперь превратилось в привычку, без которой он чувствует себя уязвимым. — И я подумал, что нам лучше начать отношения, а потом узаконить их, — продолжает Тарик. — Страна совсем меняется из-за этих американцев; мне кажется, так будет безопаснее для тебя. — В каком смысле? — хмурится Зейн и машинально оглядывается по сторонам: ему всегда кажется, что среди знакомых его отца есть те, кто не одобряют их с Тариком общение, а если они узнают, что Зейн общается с ним наедине… — Честно? У меня такое чувство, как будто скоро омег станут насильно покрывать, — Тарик улавливает зейнов настрой и тащит омегу за руку вглубь двора. Зейн округляет глаза, неосознанно дотрагивается до волос. — У моих соседей, ну ты их знаешь, альфа взбушевался и заставил мужа с дочерьми покрыться. Недавно совсем. А ещё, говорят, в Багдаде альфы женятся на маленьких детях… не хочу, чтобы тебя настигла такая же участь. — Замуж? Мне… не хочется, — качает головой Зейн. — Я собирался уехать учиться, тем более. Папа говорил, с такими вещами торопиться не стоит. — Понимаю, — соглашается Тарик и ласково берет чужие ладони в свои, — просто, боюсь, что скоро тебя уже не спросят. А я бы никогда ни к чему не принудил тебя и дал спокойно заниматься любимым делом. — Тарик, что-то я не понимаю, ты меня уже замуж зовёшь? — понизив тон, говорит Зейн и замечает, как Тарик недвусмысленно наклоняет голову. — Готов предложить тебе супружество без интимной жизни, — совсем в тонкие губы поговаривает Тарик, а затем настойчиво целует их. Зейн в удивлении раскрывает глаза, но тут же решает сделать обратное: он позже подумает, что совсем не заинтересован в Тарике. Сейчас остаётся радоваться тому, что единственный, кроме отца, альфа в окружении готов на такой шаг, чтобы обезопасить их обоих. В первую очередь, решив поцеловать Зейна за каменным забором в темноте. Зейн немного ниже, поэтому Тарик вынужденно (как ему самому кажется) держит его за самую нижнюю часть копчика, уже пальцами касаясь задницы. Её-то, сочную, наконец можно трогать, ведь Зейн стал достаточно взрослым для… всего. — Папа будет волноваться, — оторвавшись, вспоминает Зейн, оборачивается назад, на дом. И тут же хмурится: нигде не виден свет. — Можно зайти? Зейн ничего не отвечает, только неоднозначно пожимает плечами. Тарик решает не отступать, а пройти за озадаченным омегой, который с необычайной осторожностью открывает входную дверь. У него едва получается побороть в себе страх и не заставить Тарика идти вперёд, как они обычно делают во время прогулок. — Пап? — сначала почти неслышно, а затем громче: — Папа?! Тарик захлопывает дверь, не давая лунному свету хотя бы немного осветить пространство вокруг. Зейн щурится от непривычной темноты, понимает, что отца дома нет. — Тарик! — шипит омега на неожиданно включённый свет. Альфа игриво щёлкает языком по деснам, видимо, радуясь, что папаши Зейна не оказалось дома, и они, вполне может быть, перейдут на другой уровень взаимоотношений. Его взгляд цепляется за яркую подарочную упаковку, и он глухо улюлюкает, с пренебрежением хватая её в руки. — В чем дело? — сбитый с толку Зейн подходит ближе, возможно, настолько, что неосознанно опаляет горячим дыханием плечо Тарика, чтобы заглянуть ему в руки, и вызывая тем самым бурную реакцию у друга. Зейн приглядывается внимательнее и издаёт секундный счастливым возглас: подарок подписан отцом. — Папа приходил! Он, должно быть, в своей комнате. Каково же ощущать разочарование, вперемешку с тупой болью в груди и приступами тошноты от неизвестности. Зейну остаётся только ждать либо живого отца, либо звонка с просьбой пройти на опознание тела. Больше всего на свете Зейн боится второго: как бы он ни обходил запреты отца, ни продолжал бесконечные споры, у него нет никого роднее и любимее. Они могли бы сейчас быть вместе, друг с другом. — Он придёт, я чувствую, — Тарик успокаивающе поглаживает чужую напряженную спину, старается молча поддержать — не вести себя, как громкий болван. Зейна, который собирается что-то сказать, прерывает громкая трель телефона, и он бежит сломя голову, сам того не ощущая, насколько участилось биение сердца, а к горлу подкатил тугой ком. Только бы не морг. — Алло? — выходит хрипло, совсем по-детски. — Зейн? — омега в который раз расстроенно выпускает воздух из ноздрей: это всего лишь мама Тарика. — Зейн! Тарик вместе с тобой? Он не предупреждал, что задержится, а уже так поздно… — Здравствуйте, да. Он со мной, мы немного загулялись… — отстраненно начинает оправдываться Зейн, в момент потеряв интерес к разговору. Это был не отец. Тарик приходит на помощь, когда Зейн впадает в ступор от многочисленных вопрос со стороны женщины, и забирает трубку. Он достаточно эмоционально, чтобы переходить время от времени на повышенные тона, препирается с матерью, по-видимому, пытаясь ее в чем-то убедить. Наконец, после тяжелого вздоха, кладет телефон на место. Зейн торопливо стирает с лица слезы, которые появлялись каждый раз, стоило только представить перед собой образ отца, и с явным сомнением в глазах подходит к другу. — Поссорились? — с внушительной долей понимания спрашивает Зейн. Они в последнее время с отцом часто ругались, стоило им только пересечься в доме. Точнее, препирался именно Зейн: он загорался, как спичка, от одного только вида отца: вечно потерянного, слишком мягкодушного для военного. Для альфы. — Ничего нового, — дерзко фыркает Тарик. — Я сказал, что останусь у тебя. Можно? Зейн ведёт носом от особого Тариковского запаха, от которого дом уже полностью пропах возбуждением молодого неопытного альфы. И, если отец придёт утром… Все будет, как стеклышко, ясно. — Да, да, — как будто для себя повторяет Зейн и скрывается в глубине дома. — Я постелю у отца. Тарик догоняет взлохмаченного от стресса и одного единственного поцелуя Зейна и останавливает его, расстилающего кровать. — Не надо. — Поспишь в гостиной? Там не так удобно… — Зейн, не строй из себя идиота. Я с тобой рядом хочу провести эту ночь. Омега терпеливо вздыхает. Он понимает, к сожалению. Тарик может сколько угодно твердить, что не склоняет его ни к чему, но недвусмысленный стояк объясняет всю ситуацию более чем. И вот сейчас, когда, кажется, Тарик хочет снова интимно прикоснуться к Зейну, а тот не предпринимает никаких попыток отказать, вспоминается отец и его нескончаемые просьбы прекратить общение с единственным другом. Салим всегда приводил аргументы, связанные с криминальной деятельностью Тарика, его открытое нежелание учиться, и, видимо, боялся, что Зейн мог бы стать таким же. А Зейн знал, почему отец позволял себе повышать тон, почему старался не уходить из дома, когда течки сына должны были вот-вот начаться; но продолжал шипеть, кричать, срывать голос, рыдать и даже бить посуду, ссылаясь на уход матери. Всё оказалось проще некуда. Зейн был некрасив, не привлекал ничье внимание завораживающей улыбкой или глубокими глазами. Не улучшала его положения и одержимость мифологией, которая в будущем переросла в странный выбор специальности. Один лишь Тарик, не отличающийся хорошим положением семьи и так же, как и Зейн, не обладающий природной привлекательностью, липнет к нему. Отец всегда предостерегал Зейна, говорил, что рано или поздно придётся платить по счетам за воровство, но все его переживания, несмотря на нараставшие волнения в стране, касались дружбы между Зейном и Тариком. Он, по-видимому, даже не допускал мысль, что однажды застанет их в страстном поцелуе в комнате сына. Как сейчас, например. Зейн понятия не имеет, как нужно вести себя, когда альфа с утробным рыком возбуждения устраивается у него между ног, хватая для удобства его за ляжки и запрокидывая их слегка вверх. По наитию, Зейн обнимает (или пытается таким образом оттолкнуть) Тарика за плечи и чувствует, насколько на кровати влажно: от слюны, которой Тарик покрывает, метит омегу, от смазки самого альфы, плавно пачкающей одежду с постельным бельём, и… от Зейна. Ему не нравится Тарик от слова совсем, но все махинации в виде отрывистых толчков членом через одежду ощущаются до звёздочек в глазах приятным, из-за которых стеснение испарилось, а вместо него пришло онемение пальцев на стопах. В один из моментов рот Тарика пропадает с шеи омеги, и Зейн даже перестаёт часто охать. На секунды воцаряется тишина, и только шорох Тарика помогает понять, что он не испарился, пока не раздаётся первый звонкий стон Зейна. Он ошарашенно опускает взгляд вниз и тут же прикрывает рот рукой — теперь от него раздаётся глухое мычание. На задворках сознания думает, что так хотя бы не очень страшно и одиноко от ожидания вестей. Длинный язык Тарика тычется через жёсткую ткань шорт Зейна прямо в анус, через который вытекает дурманно пахнущая смазка. Он меняет движения, переходя на круговые, чтобы поласкать неровные стеночки мышц. Хитрый взгляд устремляется на Зейна, когда его голос становится совсем глухим: омега закрыл лицо подушкой и уже не боится проявлять собственные эмоции. Медленно стягивая с омеги липкие шорты, Тарик несколько раз проходится рукой по сверкающему от смазки члену Зейна, от чего тот вслепую пытается поймать чужую руку, и переходит к самому сладкому. Из девственной дырочки вытекает новая порция смазки, которую Тарик тут же с удовольствием слизывает: на вкус она не хуже, чем на запах, и с похотливой от возбуждения улыбкой целует Зейна в ягодицу, не отрывая взгляда от ануса, внутри которого поблескивает следующая волна жидкости. Он представляет, что вместо смазки Зейн может выталкивать его сперму, и завороженно входит одним длинным пальцем внутрь. Хочется вставить сразу член или хотя бы все пальцы за один раз, но неразработанный анус едва растягивается под два пальца. Зейн сверху замирает, потому что перестаёт чувствовать что-либо. — Неприятно? — неумело вращая пальцами внутри, все же спрашивает Тарик. — Ничего не чувствую, — хмурится Зейн и на пробу приподнимает бедра, практически соскакивая с пальцев Тарика, а затем плавно опускается на них. И уже тише, но все-таки охает. — Иди-ка сюда, — мгновенно соображает Тарик, меняет позу: встаёт на колени и тянет к себе разнеженного Зейна в одной потной футболке. Он целует слабо соображающего Зейна, кладёт его руки себе на плечи, а сам снова затыкает фалангами текущую дырочку. Зейн осторожно водит бёдрами, пытается настроиться на правильный темп и, быстро надрачивая себе, пачкает оранжевую футболку белесыми разводами. Он не торопится слезать с чужой руки, поглаживает дрожащей ладонью вспотевшее лицо Тарика и ещё раз целует его, остро ощущая собственный вкус в чужом рту. Тарик кладёт обе руки Зейну на бедра, но ненадолго: продолжая целоваться, расстегивает пуговицу на штанах и высвобождает налившийся кровью член. — У тебя есть презерватив? — звонко обрывая поцелуй, сразу же спрашивает Зейн. Тарик тут же стушевался. Член горит огнём, рядом, с широко раздвинутыми ногами, практически голый, сидит омега, который ему безумно нравится, а о презервативах было забыто ещё в начале дня. — У твоего старика нигде не припрятано? — цепляется в последнюю надежду Тарик. — Нет, не думаю. У него не было никого с тех пор… Давай я помогу? — Сам подрочу, не волнуйся, — неприкрытое разочарование. — Я могу не только подрочить, — Зейн недвусмысленно, сам того не понимая, язычком проводит по губам и спускается лицом в самый низ. Тарик с замиранием сердца наблюдает, как омега впервые берет в руки чужой член и пару раз натягивает кожу у основания. Пот течёт прямо в глаза, а в висках бьёт так, что не слышишь собственное дыхание, но стоит только Зейну, прогнуться в пояснице и накрыть красноватую головку ртом, как воздух выбивает из лёгких ещё сильнее. Особое удовольствие, видимо, Зейну приносит облизывание, посасывания формирующегося узла, из-за чего он не заглатывает глубоко, предпочитая, словно леденец, причмокивать губами на головке. Тарику не с кем сравнить Зейна и его способные к отличному отсосу губы, и упитанную задницу, и узкий анус, но он может пообещать каждому, если придётся, что теперь будет заниматься сексом только с ним. Несколько раз, все-таки, заглотив член поглубже, Зейн опять обращает свой рот и внимание на головку, в чьей смазке были ладони, и он сам — особенно лицо. В какой-то момент, когда Тарик уже не смотрит — глаза зажмурены, одна рука на затылке продолжает взаимодействовать с усердно отсасывающим Зейном, омега вытаскивает чужой орган изо рта, чтобы дать себе секунду на отдых, а затем, с ещё большим пылом, принимается сосать кончик члена — место, где находился узел. — Зейн! — руки Тарика пробивает ещё более крупная; он хочет убрать с лица омеги пряди волос, но, поддаваясь развратному порыву, насаживает Зейна на всю длину и кончает глубоко в глотку. — Кажется, я побывал в раю, — немного отойдя от оргазма, но все ещё находясь в характерной нёге, почти мурчит довольный Тарик, лёжа на кровати, пока Зейн чистит зубы. — Мне тоже все понравилось. Было невероятно, — Зейн запрыгивает в кровать, и Тарик приподнимает ему конец одеяла. Альфа тянется за очередным поцелуем, на что омега целомудренно чмокает его в губы, а потом жалуется на отсутствие какой-либо одежды на теле. Они в шутку препираются не более четверти часа, затем ложатся под одно одеяло и, прижимаясь друг к другу, засыпают.

***

Настоящее время Салим добирается до дома за пару часов. Он еле поднимает ноги, будто к подошвам прикреплены кирпичи, уже по-привычке, со стороны можно сказать: словно дурак, наготове держит лом и даже замахивается несколько раз на собственную тень, от усталости думая, что за ним умело следят. Он дышит, пожалуй, слишком часто. Солнце пока не в зените, однако Салим не уверен, смог бы он сделать ещё хоть один шаг, не будь на нем кепки Джейсона на голове. Она, как и её хозяин, ненавязчиво оберегает непутевого альфу, который даже восемнадцатый день рождения сына отметить правильно не способен. Салим думает только о двух вещах: о Зейне и Джейсоне. Он не даёт себе право уходить мыслями к воде или мягкой кровати — иначе упадёт и больше не встанет. Натягивает козырёк кепки на нос и невзначай принюхивается к пальцам, что трогали предмет: они пахнут Джейсоном. Так же, как и сама кепка, которую тот, видимо, совсем не снимал. Перед глазами всего лишь на мгновение всплывает рассеянный силуэт, почти призрак, Джейсона с взлохмаченными волосами, закрывающий Салима от палящего солнца. Этот невероятный американец продолжает меня спасать, шутит про себя Салим. Город, виднеющийся на горизонте, становится оазисом в бесконечной пустыне. Салим вытирает, получается так, что размазывает запекшуюся кровь с грязью по лицу сухой рукой и снимает кепку с головы. Не зная, куда её спрятать, он глупо прижимает предмет к груди, делает последний рывок, несмотря на невыносимый жар на голове. Улицы ещё пусты и не переполнены суматошными прохожими, и Салим чувствует себя чуть лучше, чем ожидал: без лишних вопросительных взглядов заворачивает в нужную сторону и оказывается возле родного дома. Не веря собственным глазам, он открывает дверь, которую, кажется, видел последний раз в прошлой жизни и обессиленно падает на колени, низко хохоча, со временем переходя в глухой вой. Кепка — как единственная надежда, оставшаяся с ним, за которую Салим хватается изо всех сил: обнимает, словно маленького ребёнка, несколько раз целует и сокрушенно вжимается лицом. Мысли бьют ключом. Желания тоже. Сразу вспоминается, как не настоял вовремя на том, чтобы обменяться телефонами с Джейсоном, хотя бы разузнать его и позвонить, когда придет безопасное время. Теперь от таинственного американца осталась лишь пропитанная насквозь его запахом кепка. Осторожно кладя кепку на стол, а лом — на пол, Салим, не разуваясь, проходит вглубь дома. — Зейн? — Салим совсем забывает, что сейчас раннее утро, и сын может спать. Наверное, ему необходимо убедиться, что сын жив и невредим. Стучится в закрытую дверь и, не дожидаясь ответа, входит внутрь. Желание хотя бы увидеть Зейна затуманило разум, поэтому Салим сперва не до конца понимает, что не так. В комнате его сына, как обычно, царит полный хаос, но сейчас он ощущается совсем по-иному. Пахнет чем-то необычным для беспорядка подростка, а некоторая одежда, разбросанная на полу, является ничем иным, как нижнее белье. Сильно вцепившись в дверную ручку от удивления, Салим переводит взгляд на кровать и едва сдерживает в себе порыв захлопнуть дверь. Не нужно быть дураком, чтобы понимать, что конкретно произошло здесь в его отсутствие, и почему сейчас Зейн лежит, придавленный весом голого Тарика. Салим мог забыть имя этого преступника, но о том, что из-за него Зейн начал воровать, — никогда. Никто из юношей не собирается просыпаться, понимает Салим по усиливающимся объятиям во сне. Решение не будить достигает определённого уровня, и Салим, как бы сильно не желал побыть рядом с сыном, закрывает плотно дверь. На случай, если парни захотят продолжить ночные утехи. Зато у него появилось время на обработку ран, которые с заметной болью отдавали в плечо и грудь, куда один из вампиров вонзил длинные когти. Органы чувств медленно, но верно приходят в себя: присутствие Тарика не оказывается большим сюрпризом, если учесть тот факт, что весь дом пропах запахом молодых, нетронутых, но явно возбужденных альфы и омеги. Салим старается не смотреть в сторону комнаты Зейна, вместо этого полностью погружается в оказание себе «первой» помощи. Достаёт из-под раковины спирт, обрабатывает сперва руки, а затем поливает им форму — снять верх не хватает сил, и режущая боль в плече не позволяет даже приподнять руку. Джейсон бы смог уговорить одним только взглядом отойти боли на второй план и продезинфицировал все быстро. Салим зажмуривает глаза. Глупые мысли, идиотские воспоминания. Далеко не обычный американец… — Папа?! — за жалкими потугами помочь себе, Салим не слышит, как из соседней комнаты кто-то выходит. — Папочка… Зейн, в одной футболке и трусах, запрыгивает на диван, где сидит отец, и без лишних слов крепко целует его несколько раз в запыленную щеку. Он, на первый взгляд, одурманенный возвращением отца, сразу видит его состояние, поэтому обнимает осторожно, не так сильно, как хотелось бы, но продолжает от радости смешно тыкать носом Салиму в шею. — Пожалуйста, прости, что вчера уехал, — вдруг отрывисто вздыхает. — Всё в порядке, сынок, — немногословно успокаивает Салим, дрожащей от лихорадки рукой приглаживает волосы Зейна. — Я не злюсь. Салим не упоминает, не спрашивает про Тарика: им не до этого. — Ты никогда не злишься, — не то слезы радости, не то фантомной печали проступают в глазах Зейна, а он и не скрывает их: укладывает голову на здоровое плечо отца и смотрит на него, улыбаясь. Салим отвечает тем же, долго успокаивающе поглаживает сына по ежику волос, не находя в себе силы остановиться. Он все ещё не верит своим глазам, что пришёл домой, ад позади. — Зейн, разбуди Тарика, его нужно отправить домой. Есть кое-что, о чем я не могу говорить в присутствии чужих людей. — Ты видел?.. — Зейн не придаёт значение намеренному умалчиванию отцом информации. Он краснеет, отводит взгляд, как только понимает, что отец все знает. — Да, и мы обязательно поговорим об этом, но только позже. Салим снова вспоминает о ране, стоит ему сместить плечо чуть в сторону. Он сжимает губы и пытается улыбнуться обеспокоенному сыну, показать, что все в порядке. Но Зейн, привыкший к такому поведению отца, когда плевать на уровень опасности для своей жизни, главное — дать понять ребёнку, что ему ничего не угрожает, безаппеляционно приказывает отцу лечь на мягкие подушки, помогает снять верхнюю одежду и идёт замешивать раствор для бинтов. Не в первый раз помогая отцу после ранений, Зейн все равно ошибается, иногда одергивает руку, боясь, что сделал что-то не так, хмурится, но продолжает стойко держаться. Он украдкой поглядывает на охающего отца, пока очищает полость от запекшейся крови. Как бы ни неприятно было слышать стоны боли, Зейн пытается закончить дело без остановок, чтобы не продлевать мучения. Порой Салим накрывает своей широкой сухой ладонью влажные от воды и пота руки Зейна, направляя в нужную сторону тряпку, где острее всего ощущается боль. Когда рана полностью промыта и очищена перед дезинфекцией и нанесением повязки, Зейн бросает последний взгляд на плечо отца, желая убедиться, что затронул все нужные участки тела, и неожиданно задерживает его. Он, с неясным для себя интересом, тянется чистыми пальцами к ране, неосознанно подбирая ноги под себя, чтобы быть ещё ближе к отцу, и невесомо очерчивает её контур. — Кто тебя так? — Зейн, поглощенный наблюдениями, не замечает, как напрягся Салим. — Там были собаки? Это же когти, да? Они огромные. — Псы-гиганты, — пытается отшутиться Салим, но сам машинально приподнимается с подушек и отводит грудь в сторону, будто скрывая отметины. — Ага, точно, — вяло отзывается Зейн. — А все же? — Давай мы сперва закончим начатое, Зейн. Сын недовольно, но покладисто вздыхает и принимается обрабатывать рану йодом. — Ты уверен, что не надо в больницу? Выглядит серьёзно, — не выдерживает Зейн и задаёт вопрос. — Всё самое ужасное уже случилось, нечего беспокоиться. Если это правда что-то опасное, я бы уже понял. Зейн не решается проложить расспрашивать отца: тот определённо увиливает от разговора, однако сейчас у него есть другая проблема — спящий Тарик. Когда Зейн заканчивает бинтовать отца, тот благодарно треплет сына по щеке и поворачивает голову в поисках какой-нибудь футболки. — Я принесу, пап, не вставай. Салим провожает взглядом удаляющегося в комнату сына. Поверить сложно, что он больше не ребёнок, прибегающий ночью в кровать к родителям, не подросток с со своими идеями и идеалами, а зрелый омега, вступивший в близкие отношения с альфой. От Зейна теперь не пахнет невинностью и парным молоком. Аромат Тарика впитался в кожу, в волосы Зейна, и, несмотря на то, что Салим — его отец, он не мог не хмуриться, когда Зейн плотнее прижимался к нему на диване. Осознавать, что твой ребёнок больше не малыш, оказывается сложнее, чем можно было себе представить. Салим слышит, как копошится Зейн в его комнате в поисках одежды, и, когда наконец-то находит нужное, звучит второй молодой голос и громкий хлопок теперь уже двери комнаты сына. — Тарик! — приглушенное для ушей Салима возмущение медленно, но верно вытекает из Зейна, стоит только ему осознать, что Тарик до сих пор нагой. — Оденься, придурок! Отец пришёл. Состроив гримасу, полную несчастья, Тарик прикрывает руками достоинство и нервно поглядывает на прикрытую дверь. — Держи, — Зейн бросает напуганному Тарику футболку с шортами. — Пока даю свою одежду: твоя вся… грязная. Ругнувшись, Тарик послушно одевается, чуть дольше возится с шортами на размер меньше, чем его собственные. Убедившись, что альфа больше не светит голой задницей, Зейн открывает дверь, чтобы вернуться к отцу, но его требовательно хватают за руку. — Когда мне лучше уйти? — Не знаю, сам решай, — безразлично отвечает Зейн и искренне смеётся над потерянным видом Тарика. — Ты же меня замуж звал. — Я, наверное, попозже с ним поговорю, — неуверенно оправдывается. — Ты же можешь его спать там уложить? А я в это время быстренько уйду. Зейн неудовлетворительно качает головой и выходит из спальни. Все чаще в памяти всплывают эмоциональные споры с отцом на тему их общения с Тариком, и сейчас Зейн уже не уверен, что был всегда прав и видел все в истинном свете. — Передай Тарику, что я спать пойду, и он сможет уйти отсюда, но пусть больше никогда не возвращается. — Он боится тебя, как огня. — Правильно делает. Этот дворовой мальчишка куда только тебя не втягивал, — Салим кряхтит, осторожно продевая больное плечо в руках футболки. — Тарик — мой единственный друг, — непонятно, зачем, продолжает защищать чужую честь Зейн. — Прекрасная дружба! — с издевкой поддевает Салим, на секунду бодро посмотрев сыну в глаза, а затем замирает. Джейсон тоже его товарищ, брат по оружию, щит, друг. А наслаждаются ли запахами друзей так, как Салим делал часами ранее? Запечатляют ли в памяти нежный прощальный взгляд омеги? Конечно, отвечает себе Салим. Порой друзья могут стать ближе партнёра, если так предусмотрено Судьбой. Вожделение, наслаждение от любого косого взгляда на Джейсона, Салим решает отнести к давнему отсутствию тёплых чувств к омеге в жизни и объективную привлекательность далеко не самого умного американца. — Тарик настоял, а мне было интересно узнать его с другой стороны. — Он… что? Настоял? — облачный образ Джейсона перед глазами развеивается, и Салим резко поднимается с дивана. — Зейн, Тарик принудил тебя? Уличный вор! Конечно, от него стоило такого ожидать. Неужели нужно было поступить суровее: насильно оборвать все контакты с соседской семьёй, и тогда, возможно, Зейн бы не пострадал. — Нет, пап, — торопится объяснить, но все равно вяло добавляет: — Не совсем. — Не совсем?! Зейн! — Пап! — парень бросается за отцом, уверенно идущим в его комнату. Зейн буквально влетает в дверной проем, сразу ловит взглядом ошалевшего Тарика, сидящего на незаправленной кровати и с опаской поглядывающего на разгневанного мужчину. — Тарик, встань и объясни мне, что в моё отсутствие ты сделал с Зейном. — А я… я не обязан перед вами отчитываться, — выдаёт Тарик, а Зейн, за спиной отца, взмывает глазами к небу. Пожалуй, Салим даже рад наличию в его жизни дерзких подростков: те быстро помогли отойти от страшнейшей в мире ночи и вернуться в нужный тонус, который подразумевает умение усмирять наглых, хамоватых детей. — Тогда ты обязательно все расскажешь при своей матери. Я с тобой, кажется, уже достаточно беседовал на тему воспитания, но ты все никак не готов меня понять. — Да Вы, как и все в этой сраной стране, скучный консерватор, со своими нудными правилами из Корана! Я всего лишь хотел помочь Зейну накопить на учёбу! Какое-то время Салим молчит, трёт в раздумьях переносицу. А когда на лице Тарика расцветает победная горделивая улыбка, мужчина умеренно-тихо начинает говорить: — Ты имеешь право верить во все что угодно, но осуждать людей за их мировосприятие — нет. Мне искренне жаль, что твои родители не смогли донести до тебя столь простых истин в детстве. Религия никак не повлияла на моё отношение к воровству: куда ни глянь, каждый образованный и наученный опытом жизни человек скажет тебе, что воровство, отнимание последних денег у человека — ужасный поступок. Можно быть мусульманином, христианином, атеистом, но соблюдать общепринятые правила обязаны все. А теперь, будь добр, покинь мой дом и больше не появляйся ближе, чем на километр, возле Зейна. Тарик сломлен, унижен горькой правдой, но все равно пытается противостоять: молодой альфа рычит, показывая маленькие клыки. Салим даже бровью не ведёт: кивает в сторону выхода. И Тарик окончательно сдаётся; забирает свои вещи с пола и выходит на улицу, где уже стоит жара, в узких шортах и омежьей футболке. — Извини, я виноват. Не надо было его вчера впускать. — Зейн, нет смысла тебя ругать за это. Секс, даже внебрачный, — не грех, а великая тайна между альфой и омегой. Мне не нужно знать подробности, поэтому я задам только один вопрос. Вы предохранялись? — Незачем. Проникновения не было. Разве секс до брака в Исламе не считается грехом? Там вообще… очень много запретов. — Для кого-то, кто несчастлив, любовь может быть грешной, но тот, кто испытал настоящую влюбленность, никогда не подумает о любом проявлении чувств, как о порочном деянии, Зейн. Если быть до конца откровенным, люди должны узнавать друг друга до того, как они вступят в брак, а после его заключения взаимоотношения между супругами меняться не должны. Это обычный официоз. Зейн кивает и тоскливо упирается взглядом в окно. Салим тоже поворачивается и видит нескольких проходящих омег в никабе. Они идут неторопливо, в отличие от альф подле них, в шортах и футболке. — Иди ко мне, — Салим раскрывает руки для объятий, в которые Зейн мгновенно ныряет. — Запомни: я никогда не принужу тебя к браку, только твоё дело — покрываться или нет. Если ты захочешь прожить всю жизнь со мной, не вступая в отношения с альфами — я пойму и приму. Если будешь считать нужным уехать отсюда навсегда — уедешь. Зейна медленно покачивают из стороны в сторону тёплые руки, он практически тает. — Тарик говорил, что многие альфы стали принуждать своих омег, — хлюпает носом. — Лицемерие. Грядут большие перемены у нас в стране, а с помощью религии управлять народом куда проще. Некоторые идиоты, мнимые патриоты, уже попались на удочку. Остаётся надеется, что большинство все же мыслит трезво. Зейн глухо хихикает отцу в плечо и, по иронии судьбы, именно в больное, отчего мужчина ухает от сильной слабости, которая-таки напомнила о себе. — Сделаю нам чай, — заявляет Зейн и уходит к плите, пока Салим наконец-то позволяет себе отправиться в ванну. Он смывает с лица пахучим мылом пот и грязь, по несколько раз трёт руки, но все равно продолжает в зеркале видеть фантомный силуэт Джейсона. Салим прикладывает мокрые руки к носу и с особым удовольствием подмечает оставшийся на них запах американца. Джейсон в зеркале, Джейсон — только повернись — за спиной, почти прозрачен. Самые живые, свежие, чёткие — круглые глаза, в которых даже заметен оттенок. Джейсон не заигрывает, не смотрит по-роботски прямо: он одаряет Салима своим вниманием, осознанно ведя взглядом то вверх, то вниз. Всё ли мнимые патриоты — идиоты? Стоит Салиму задуматься над этим, как Джейсон тут же меняется в лице: молчаливо хмурится, поджимает маленькие губы, качает головой. — Извини, друг, я не прав, — признается вслух Салим и ещё раз омывает лицо. Зейн придвигает кружку чая себе, ставит одну перед отцом и садится за небольшой столик возле самого входа в дом. Салим отхлебывает горячий напиток, наконец радуется мирной тишине. — Все погибли, да? — спустя время хрипло спрашивает Зейн. — Да. Это был нечестный бой. Ни для нас, ни для американцев… — Салим снова неосознанно прикладывает пальцы к носу, впадая в особую меланхолию. Хочется верить: так он молится за души павших, а не возвращается мыслями к Джейсону. — В каком смысле? — Да так… Война — дело грязное. Больше всего на свете Зейна раздражало, когда отец начинал поучать его на ровном месте, голосить заумными фразочками через слово. — Ага… Ясно… — с напускным безразличием парень кидает взгляд в сторону и заинтересованно замирает: — Что это? — Где? — Салим выныривает из пучины размышлений, с удрученностью глядя, как Зейн берет в руки кепку Джейсона. — Ох, это… — Необычно… — парень прокручивает её несколько раз в руках, а затем настороженно принюхивается. — Омегой пахнет. И тут… это 9/11? Тот теракт? Зейн дивится, поднимает глаза на отца в поисках ответов. Салим мнется. Не хочет ввязывать Зейна в ужасную историю с вампирами, тем самым подвергать его потенциальной опасности. Но чертенок прожигает насквозь, и Салим решает рассказать предельно кратко. — Кепка моего друга. Его имя Джейсон, он помог мне в том бою, за что я буду вечно ему благодарен. Без него меня бы здесь не было. Только прошу, Зейн, никому об этом ни слова. — Твой Джейсон — омега? — игнорируя просьбу отца, задаёт ещё один вопрос Зейн. — Да, омега. Что бы ты ни думал, Зейн, мы стали помогать друг другу не потому, что он омега, а я альфа. Джейсон прекрасный человек, как и многие другие американцы. И я ещё раз прошу: ни слова об этом друзьям. — Да понял, понял я. Дурак, что ли. — И кепку — мне. Фыркнув, Зейн протягивает отцу предмет одежды. Салим забирает её и относит к себе в комнату, пряча глубоко в шкаф. Плотно закрыв дверцу, мужчина прислоняется к ней, неожиданно ощущая прилив усталости. Он не спал больше суток… — Зейн!.. Я немного посплю. — Ладно! — доносится ответ, перебивающийся звуками воды из-под крана, с кухни. Салим забирается на кровать и глубоко вздыхает. С улицы слышатся звонкие крики взбудораженных детей, как и день назад. Для всего мира ничего не поменялось, но для Салима… он не уверен, что сможет сохранить в одиночестве рассудок, когда Зейн уедет в Лондон. Не только из-за древних вампиров, существ Сатаны, но и оттого, что все люди, с которыми он прошёл через это суровое испытание, не встретятся ему вновь. Великобритания, Лондон, университет… виза! Салим разлепляет уже сонные глаза, поднимает размякшее тело, чтобы позвать сына. — Зейн! — Да, пап? — кажется, Салим только что оторвал сына от важного занятия: тот недовольным зашёл в комнату. — Если я не проснусь до завтра, разбуди меня. Нам нужно идти получать твою визу. — Я помню, не волнуйся, — Зейн проходит к окну, занавешивает плотными шторами и выходит из комнаты, посылая отцу звонкий воздушный поцелуй. Салим тепло улыбается уголками губ и накрывается одеялом, стоит сыну закрыть дверь.

***

Наутро Зейн, как и обещал, будит отца. Тот выглядит и чувствует себя, как говорится, помято: коротко стриженные волосы торчат ежиком, футболка пропитана насквозь потом и гноем от раны. Он не помнит, что ему снилось, хотя убеждён в наличии сна. Кажется, опять Джейсон. Зейн помогает сменить повязку, даёт отцу таблетки и уходит одеваться, пока тот умывается. Они выходят из дома через полчаса, когда на дворе стоит знойный арабский полдень. — Ты же спросишь насчёт себя? — говорит Зейн на входе в консульство. — Сначала разберёмся с тобой. Не мне лететь учиться в университет, — щелкая сына по носу, отвечает Салим, тем самым уходя от ответа. Слабо верится, что ему — лейтенанту Республиканской гвардии — дадут сейчас выехать из страны. Салим сажает Зейна на диванчик, говоря ждать тут, и уходит за номерком. Парень, проводив отца скучающим взглядом, поворачивается лицом к местам большого скопления людей, где слышится родная арабская речь, иногда ругань; там прыгают непоседливые дети, за которыми стараются уследить родители, и Зейн неосознанно задумывается: а не будет ли он скучать? Крутые изменения пугают, все больше глаза ловят покрытых омег, но покидать место, откуда ты родом. Неожиданно оказывается сложнее, чем можно было представить. Если бы только все получилось, и они с отцом вместе уехали в Лондон… — Ворон считаешь? — Салим вручает номер из трех цифр. — Скоро наша очередь, смотри — не прощелкай клювом. Очередь доходит до них нескоро — рано проснувшийся Зейн успевает немного подремать, разнеженный теплотой и кондиционером в помещении. Их ожидает молоденькая девушка в одном из маленьких окон. — Виза в Соединенное Королевство? — она часто-часто строчит на листах, как будто расписывает ручку, и обворожительно улыбается. — Зейн Осман? — Я, — приподнимает вспотевшую руку. — Пройдёмте за мной, — работница с богатыми каштановыми волосами выходит из узкой кабинки и ведет Зейна к другой комнатке со шторами. — Сделаем ещё одну фотографию и снимем отпечатки пальцев. Зейн выполняет нужные действия, и они возвращаются обратно. — Мы получили рекомендательное письмо из университета, поэтому Ваша виза будет действительна до окончания обучения. Если Вы не захотите вернуться в Ирак после, то нужно будет её переоформить. С загранпаспортом то же самое. Девушка протягивает визу с паспортом через окошко и заинтересованно смотрит, когда Салим задаёт вопрос: — Скажите пожалуйста, могу ли я, лейтенант Республиканской гвардии, получить визу? Выехать за границу? Ничего не поменялось за последние недели? Девушка в извиняющемся жесте качает головой. — Нет. Военным пока что нельзя выезжать из страны. — Хорошо, спасибо, — с доброй полуулыбкой отвечает Салим. — Не за что, — девушка отвечает тем же и нажимает на следующий номер. — Ничего страшного, Зейн. Мы ни на что другое не надеялись. Пока идёт война, мне, без веской причины, уехать из страны будет невозможно. — Я понимаю. Просто надеялся, что все изменится, и война эта закончится наконец, — Зейн смаргивает влагу с ресниц и чувствует поглаживающую ладонь отца на своей спине. — Конечно, рано или поздно она закончится. Какими бы дураками люди ни были, никто не может воевать вечно. Вот увидишь, я успею приехать до твоего выпуска. Зейн слабо смеётся и прижимается к отцу. — Я вернул украденные кошельки, — шепотом говорит парень и всхлипывает. — Ох, Зейн, ты ещё такой ребёнок… но я тобой безумно горжусь, сынок, — Салим прижимает его сильнее и целует в лоб. — Головешка моя любимая. Последующие несколько дней проходят в умиротворенном спокойствии: Салим долечивает плечо, Зейн усерднее читает книги на английском и почти не выходит гулять. Всё наконец хорошо, и семья проводит последние месяцы вместе, в одном доме. Пока одним утром по радио не передают о террористах-смертниках в Багдаде, а ночью не слышатся тяжёлые взрывы. И Салим понимает: война не просто не прекратилась — она только набирает обороты. Зейн чаще оказывается с ним рядом: ютится на диване, завтракает, подходит к входной двери лишь тогда, когда отец в непосредственной близости. За отцовскими плечами, прошедшими войну, всегда спокойнее. Особенно, когда американские машины рассекают их узкую улочку и останавливаются, чтобы заглянуть в любой из домов. Зачем — никто не знает и боится спрашивать потом у людей. — Ты поедешь в Лондон на этой неделе, — одним из тихих вечеров оповещает сына Салим во время поисков ближайших билетов до Лондона. — Учёба только через два месяца, пап! Я не оставлю тебя, — противится. — Разве ты не видишь, как здесь опасно? Зейн, наш дом — один из тех, которые могут посетить непредсказуемые военные. Я на такое подписался добровольно, но тебе не нужно с этим сталкиваться, — мужчина замирает и кликает на иконку. — Через два дня. Я бронирую, а ты — собираешь чемоданы. Прикрыв глаза, Салим слышит, как Зейн недовольно притоптывает ногой, уходя к себе в комнату. Прощаться с сыном, возможно… навсегда, неописуемо тяжело; хочется запомнить его голос, привычки, глупые обиды, даже ссоры… сохранить мальчишеский запах в доме, имея иллюзию полной семьи. Слабая надежда колышется в сердце: это пока так тяжело, потом будет легче. Зейн бы все равно уехал учиться. Не сейчас, так через два месяца; не в Лондон, так в другой город… Боль притупляется перед сном: Салим слышит, как копошится, живёт его мальчик за стенкой. Может, рано наводить панику. Сынок не спал не потому, что собирал вещи или сильно переживал перед важным перелётом, а из-за: — Тарик? — приподнявшись на кровати, сонно промаргивается Зейн и смотрит на стучащую руку в окне. Тарик, кажется, не чувствующий никакой усталости, призывает жестами открыть окно. Помедлив, Зейн кидает косой взгляд на дверь, но все же впускает Тарика в дом. Тот, без какого-либо стеснения и промедления, только забравшись в комнату, припечатывает Зейна к стенке в требовательном поцелуе. Словно пушинку, он подхватывает омегу под ляжки и держит в воздухе, продолжая наслаждаться вкусом омежьей слюны. — Всё, хватит, — противится Зейн, отстраняя альфу. — Чего хотел? — Тебя увидеть, — проходит носом вдоль шеи. — Прости, я в прошлый раз тебя бросил. — Да ладно, забей, — безразлично отвечает Зейн, все ещё не чувствуя землю под ногами. — Я уезжаю в Лондон. Послезавтра. Тарик замирает и даже опускает Зейна на ноги. — Зачем? Ты говорил, что нескоро уедешь… — Папа сказал, что небезопасно здесь оставаться. Пока есть возможность выехать, ею лучше воспользоваться. Зейн сглатывает, ощущая, как грубо сжимаются руки у него на талии. Тарик шмыгает носом, прежде чем уткнуться омеге в шею. — Но мы же будем друг другу писать? — менее всего Зейн ожидал, что Тарика так легко растрогать. — Думаю, да? — омега пугливо поворачивает голову в сторону, когда слышит подозрительно скрипнувшую кровать отца. — Тебе лучше уйти, пока отец не понял, откуда несёт возбужденным альфой. Окрыленный влюбленностью Тарик выпрыгивает из окна, послав Зейну с десяток поцелуев, так и не заметил не сходившую с лица омеги хмурость и обиду с их прошлой встречи. Он предпочёл бы забыть свое криминальное прошлое и с чистого листа начать жизнь в Англии. Зейн изо всех сил старается не думать о Тарике, больше общаться с отцом в последний день, однако сдавливающая пелена печали остаётся видна в отстраненности от всего мира. Салим не трогает, думает, что сын так прощается с родиной. Что же, так оно и есть. Оживает Зейн лишь перед самым рейсом, разрыдавшись в аэропорту, приклеившись к отцу. — Папа, пиши мне постоянно. Хоть каждый день, ладно? Я очень тебя люблю, — торопится сказать все важное, когда начинают подгонять пассажиров. — Как скажите, босс. Каждый день, — напоследок Салим целует в макушку и подталкивает сына в шумную толпу. Они не увидят друг друга ещё полтора года.