Цианид

Поцелуи с Амондом — горький яд. И Люциус добровольно принимает его едва ли не каждый день, с жадностью накрывая чужие губы своими, ощущая на языке привкус миндального вина. Амонд Эванс медленно убивает Малфоя одним лишь своим существованием, и тот не в силах отказаться от столь заманчивого способа самоубийства… …Любовь — это роскошь. Люциус ещё с малых лет понимал, что никакой искренней любви в его жизни не будет и быть не может, ведь он — наследник рода. Человек, которому предстоит гордо нести бремя древней фамилии Малфой. Стать достойным представителем одной из магических семей, что стоит на вершине власти в Британии. На левой чаше весов быть влюблённым безумцем — на противоположной процветание семьи. Выбор слишком очевиден. Для Люциуса всё было решено в день его рождения: какие науки он будет изучать, на какой факультет пойдёт, на ком женится и сколько наследников заведёт. И чтить род его учат с пелёнок: знакомство с портретами ради поиска одобрения; рассказы о героических предках, что вселяют гордость за семью; вечера у камина, где отец зачитывает разные дела, требующие его внимания; ритуалы в память о праотцах; и тёплые объятия матери зимним ночами после балов и званых ужинов. Люциус слишком любит своих родителей, ценит их доверие и заботу, а посему не хочет разочаровывать, постигая все премудрости родовой книги, стремясь оправдать ожидания. Магия, что невидимой нитью соединяет души всех, кто носит фамилию Малфой не может исчезнуть из-за глупого желания одного потомка уподобиться животным в поиске страсти и взаимного влечения. Бесполезный эмоциональный атавизм, на который Люциус фыркает с пренебрежением. В конце-концов счастливым можно быть и без безумного желания обладать человеком. Именно поэтому, гордо держа голову прямо, а спину ровно, Люциус дежурно улыбается всем, кого встречает на своём пути, отыгрывая роль приятного в общении молодого человека, с которым они точно захотят когда-нибудь завести общий бизнес. Или попросить вложиться в их авантюры. Или написать предложение о браке между семьями. Да в целом многого по мелочи. Он станет достойным своей фамилии, а не предателем рода…

…ведь каждый Малфой знает, что они прокляты, и если вздумают кого-то полюбить — выжгут свою душу.

Люциус искренне верит, после наставлений отца, что любовь ему не нужна. Вот совсем. Ни капельки. В самом деле, его родители уважают друг-друга, пусть и не чувствуют страсти, живя в разных спальнях после рождения наследника. И, кажется, нисколько не страдают из-за ритуала магического брака, запрещающего заводить любовников. Таким нынче пользуются разве что только Малфои и Блэки, в попытке сохранить чистоту крови и статус семьи. Его родители — друзья с привилегиями, а также верные соратники, готовые поддержать в трудную минуту своего партнёра. Идеальный уклад, не требующий лишних эмоциональных вложений, позволяющий разуму оставаться незатуманенным и кристально чистым. Разве же надо от жизни желать чего-то большего?.. Любовь — это проклятье. …Люциусу тринадцать, он знает цену себе и своему слову, имеет влияние на факультете и присматривается к выгодным партиям среди чистокровных девиц. Особенно к Нарциссе Блэк, что обворожительно улыбается своими тонкими розовыми губами сразу же после распределения. С ней Малфою доводилось пересекаться на баллах и во время чаепитий матушки. Она была особенно прелестна на фоне старших сестёр. Вся хрупкая, нежная, с маленькими белыми ручками и изящными коленками, что едва выглядывали из-под ученической юбки. Люциусу кажется, что они бы чудесно смотрелись вместе, поэтому он тепло улыбается в ответ мисс Блэк, застенчиво хлопающей ресницами и подсаживающейся к леди Андромеде и Беллатрикс. Малфой уверен — никто и ничто не сможет привлечь его внимание, сильнее, чем такая выгодная невеста, как Нарцисса. Но почему-то, стоит только появиться излишне весёлому мальчишке по имени Амонд Эванс в поле его зрения, как он теряет всякий интерес к окружающему миру, полностью фокусируясь на льдисто-голубых глазах, сверху-вниз смотрящих на всех. Проклятущий Эванс по первому мнению многих слизеринцев: шут и самый обычный невежда, совершенно не чувствующий атмосферы, царившей за столом факультета. Однако сразу после распределения, он аккуратно пьёт чай, наедается от души, и перекидывается взглядами со своей сестрой-близнецом, что угодила на хаффлпафф, бросая на брата обеспокоенные взгляды. Малфой, не понимая до конца, что же так его зацепило, целый месяц пристально наблюдает за Эвансом, с самого первого дня его появления на Слизерине, оправдывая собственный интерес банальным азартом: сколько сможет грязнокровка продержаться среди истинных магов? И, насмешливо улыбаясь, скидывает десять галеонов в общаг, делая ставку на три месяца. Амонд Эванс по мнению большинства не выдержит и одного семестра в логове змей. Уж точно не с таким жизнерадостным настроем и отсутствием элементарного чувства такта. «Этот парень скоро покинет нас», — лениво думает Люциус к концу второго месяца, прекрасно зная, какие настроения витают в светском обществе в последние года два. Стоило вернуться на Родину главному консерватору Тому Риддлу, полукровке из Мраксов, как снова начались волнения среди чистокровных, желавших заполучить больше власти, как в старые добрые времена, а не делиться с грязнокровками, ничего не смыслящими в мире настоящих магов. Пришедших из мира простецов стали ущемлять до такой степени, что на Слизерин последние несколько лет и вовсе не смогло поступить хотя бы двое грязнокровок. Такие как Эванс — персоны нон-гранта за столом чистокровных волшебников. Грязь под носками лакированных ботинок, что так упрямо цепляется к подошве, не зная, как скоро её старания сведут на нет. Такие как Эванс со слезами на глазах умоляют перевести их на другой факультет уже к концу ноября. Однако Люциус ошибся. Вообще весь факультет здорово недооценил мальчишку. Амонд был «не все». Бойкий двенадцатилетний парниша, без царя в голове, сдерживаемый только нравоучениями Петуньи — кажется, однажды подмечает Малфои, в этой семье есть какая-то странная традиция называть детей цветочными именами, — стал настоящей головной болью для всего слизерина. В открытую обижать мальчишку не разрешал Слагхорн, а тёмную он и сам прекрасно мог устроить, пугая сокурсников до трясущихся поджилок. Откуда только грязнокровка находил столько пытливости ума для того, чтобы выходить сухим из воды против пакостливых родовых заклинаний? И даже сглазы, которые испытывали на нём некоторые старшекурсники, возвращались с троицей в ответ, заставляя обидчиков поселиться в лазарете на продолжительный период времени. Впору было задуматься, что никакой он не магглорождённый, но верить в это никто не хотел. А Люциусу было до жути весело от осознания того, что какой-то Эванс, смог без лишних усилий растормошить омут чистокровного сообщества. Сам Малфой не мог сказать наверняка, когда любопытство переросло в настоящий интерес, но отрицать это было глупо. Амонд цеплял, а Люциус не смог отказать себе в удовольствие понаблюдать чуть дольше за странным грязнокровкой. Стоило признать, Эванс вопреки всему заставил слизерин считаться с его мнением, не теряя при этом самообладания и дежурной вежливой улыбки, приклеенной к лицу. Трогать его нельзя. Сестру тоже. Вообще лучше не лезть к проклятущему Эвансу, целее будешь. Простые правила, которым пришлось следовать. Люциус только диву давался, лишь к концу зимы осознав, что Амонд настоящая королевская кобра за маской милого наивного первогодки из мира простецов. Посему, искоса наблюдая за грязнокровкой, Люциус решается на разговор, тем самым давая остальным понять, что тот заслужил быть слизеринцем. С Малфоем считаются многие, нехотя оставляя мальчишку в покое, а самому ему нестерпимо хочется узнать, что за бесы живут в голове Эванса и нашёптывают ему заклинания? Амонд Нилл Эванс определённо заинтересовал Люциуса сильнее, чем нужно. …На четвёртом курсе все его наблюдения превратились в размышления по вечерам у камина в гостиной; размышления — в мелкие записи на полях дневника, привычку вести который в нём воспитала маман; записи — в многострочные письма самому себе, граничащие с сумасшествием. Разговоры же он не записывал, опасаясь за их сохранность. То, что он обсуждал с излишне эрудированным Амондом в самых дальних углах библиотеки нельзя было документировать. Страшно представить, что могли бы сделать с ними маги, услышь они хотя бы часть их демагогий. Люциус никогда не был любителем острых ощущений, но сидя рядом с Амондом не мог себе в этом отказать. Он вообще редко в чём себе отказывал в его компании, незаметно становясь излишнее расслабленным рядом с несносным Эвансом, с его успокаивающим голосом и мягкими тёплыми руками. Тринадцатилетний магглорождённый оказался слишком захватывающим событием в размеренной жизни Малфоя, чтобы просто взять и оставить его в покое. Люциус вряд ли смог бы честно признаться самому себе, что привязался к Эвансу, что сверкал своими невозможными голубыми глазами, в которых плясали стройный хоровод самые настоящие черти. Малфой влюбился, не успев испугаться неправильности данного события. И пелена сумасшествия чёрной вуалью опустилась на голову, застлав глаза. Люциус, поддавшийся первой юношеской влюблённости, стал слишком зависимым от необычного грязнокровки, кроме которого больше никого и не воспринимал. Зацикленность была самым страшным наказанием и самым желанным вознаграждением одновременно, позволившим наконец-то подметить странности Амонда. Эванс был предсказателем. Это объясняло и его знания о Хогвартсе до поступления, и умелое избегание проклятий и драк в узких коридорах, а также кубков, где страшной смесью притаились различные зелья. Именно дар позволил Эвансу выжить среди змей и стать достойным признания. Если бы Люциус мог, он бы влюбился в Амонда ещё сильнее, чем сейчас. Однако уровень его увлечённости и так превысил все мыслимые пределы, что превратилось в гиперопеку, в попытке уберечь Эванса от чужих нападок. Возможно именно по этой причине, заприметив своего магглорожденного в компании мальчишек с других факультетов, настроенных явно не слишком дружелюбно, он испытал обжигающее чувство ревности, что растекалось лавой по венам и затуманивало вечно холодный разум. Сдержать себя от едких комментариев не получилось. По-свойски обнимая Амонда, Люциус всем своим видом намекал, кому тот принадлежит. Проклятущий Эванс не оценил. — …Не веди себя как бешенный грязнокровка! — рычит совсем не по-аристократически Люциус, утирая разбитый нос. Рубиновая кровь резким мазками играет на губах, щеках и тонких руках, зажимающих нос. Он совершенно не понимал, что сделал не так и почему удостоился подобного наказания. Эванс же на подобное заявление только гортанно рассмеялся, чтобы через секунду закашляться и подавиться собственными слюнями вперемешку с кровью и мокротой. Хоть Малфой и был изнеженным представителем высшего сословия, драться на кулаках он умел на удивление отлично. — Ой, ты тоже не лучше, Малфой! Устроил сцену в коридоре, как ревнивая девчонка. Я бы и сам мог справиться, между прочим! — Амонд смотрит на друга зло, но вместе с тем весело, прожигая своими невероятными голубыми глазами дырку в том насквозь. И Люциус гулко сглатывая, ловит себя на совершенно неправильной мысли, что такой четырнадцатилетний поганец, с разбитой губой и взглядом неоновых глаз его ужасно заводит. — Я порой тебя ужасно ненавижу, Эванс, — без злости произносит Малфой, прислоняясь к стене, чтобы перевести дух. — Забавно, а я вот хочу тебя трахнуть! — с издёвкой произносит Амонд, но… Люциус тормозит, не сразу понимая сказанное, а посему почти по-идиотски спрашивает, глупо хлопая ресницами: — Правда? Эванс впервые не знает что на это ответить, открывая из закрывая рот, как рыба, брошенная на берег. Покрывшись пунцовыми пятнами, он позорно сбегает из коридора, в темени которого улыбается опьянённый словами Амонда Люциус, зажимающий рот. Он конечно же знал, что Малфои сходят с ума от любви, но никогда не думал, что это настолько чертовски приятно. Посему прикусывая пальцы, тот наконец-то начинает мыслить как и подобает члену древнего аристократического рода, собираясь завоевать наглого мальчишку уже к концу этого года… …Весь шестой курс для Люциуса подобен эйфории. Одержимый своим желанием, что бежит вперёд всех разумных мыслей в голове, он не даёт Эвансу прохода, следует тихой тенью и всегда приходит на помощь, постепенно завоёвывая всё его внимание. Амонд злится, Амонд растерян, Амонд, в конце-концов, смиренно идёт к нему в руки и кладёт голову на плечо, устало вздыхая. Бегать смысла более нет. Люциус ликует, крепко прижимая к себе растрёпанного, пахнущего травами и свежей выпечкой Эванса, вдыхая его аромат и глупо улыбаясь. Малфой знает, что им нельзя быть рядом друг с другом, но не может отказать себе в том, чтобы быть настолько живым рядом с проклятущим Амондом. Именно поэтому, зажимая того по всем тихим углам Хогвартса и жадно увлекая в поцелуи, Малфой чувствует себя до одури счастливым. Задыхается от бурлящего внутри вожделения и постоянно ищет близости, словно маггловский мальчишка, не знающий элементарных правил приличия. Ему слишком мало внимания Эванса во время занятий или в гостиной, именно поэтому из тёмных коридоров Амонд выходит на трясущихся ногах. Оставляя алые засосы на солёной коже с пошлым причмокивание, Люциус старается запомнить каждый момент и каждый сдавленный всхлип Амонда, что срывается с его прелестных губ во время подобных заигрываний. И чувствует, что постепенно его терпение истощается, особенно когда Эванс следит за ним своими лучистыми голубыми глазами, в которых таятся все загадки грядущего. Они стали для Малфоя персональной погибелью. — На этих зимних каникулах ты от меня не сбежишь, — обжигая ухо шёпотом, предупреждает Люциус, из-за чего Амонд гулко сглатывает, краснея, а после сам тянется за новым поцелуем, лишь бы чем-то занять несносный рот Малфоя, произносящего столь бесстыдные вещи. …Если бы кто-то узнал, чем занимаются Амонд Эванс, самый талантливый целитель своего поколения, и Люциус Абраксас Малфой, представитель золотой молодёжи, что стремительно взлетает вверх по карьерной лестнице, то у него бы наверняка пропал дар речи. Особенно после того, как получилось бы застать этих двоих в самый пикантный момент в старом трактире, где все гости были под псевдонимами и со специальными артефактами, скрывающими личность. Эванс знал, какие настроения царят в политических кругах. Видел, что ещё чуть-чуть и начнётся самая настоящая гражданская война с кровью невинно убиенных и реками слёз. Знал, какое будущее ждёт Британию под руководство неадекватного Тома Риддла, а посему не мог этого допустить. Не хотел, чтобы Туни сбежала из магического мира, стерев самой себе память о Хогвартсе. Не хотел, чтобы Лили и тот противный мальчишка Джеймс умерли так рано. Не хотел оставлять своих ещё не родившихся племянников без пригляду. И именно поэтому жаждал умереть как настоящий гриффиндорец — глупо и самоотверженно, лишь бы всех уберечь. Счастье дорогих людей было важнее собственной судьбы. Только в объятиях Люциуса, крепких и таких тёплых, Амонд позволял себе забыться. Словно не было никакой войны за окном и члены одной семьи не наставляли палочки друг на друга. И в старой-доброй Англии спокойно, тихо, без сумасшедших, разделивших душу на крестражи. Амонд хотел, чтобы всё было как раньше, но мир вокруг попал в эпицентр смерча, из которых нет выхода без жертв. Именно поэтому, часто дыша и сдерживая слёзы, он трепетно накручивает платиновые локоны на пальцы, нежно целует возлюбленного и громко стонет о том, как он его любит, когда Малфой так грубо берёт его, входя до самого основания, сжимая с силой ягодицы. Тот тяжело дышит Эвансу на ухо, прикусывая хрящ в попытке оставить как можно больше отметок на том, кто принадлежит полностью и всецело ему. Медленно, словно играючи, доводи до исступления свою любовь, чтобы тот и думать не смел ни о чём, кроме него в такие редкие встречи. Весь мир может подождать, но Люциус, ослеплённый любовью — нет. Амонд знал, что тот путь, который он избрал, не позволит им остаться вместе. Строго говоря, не важно, какой вариант будущего предпочтёт предсказатель — их с Люциусом дороги всегда в конце-концов расходятся. Поэтому он позволял себе быть настолько открытым, насколько мог, вжимая Люциуса в кровать и прикладываясь губами к пульсирующей жилке на шее, когда их тела снова сливаются в унисон после смены позиций в постели. Амонду Ниллу Эвансу суждено умереть, ради того, чтобы все, кого он так любит, смогли встретить рассвет нового дня. Ему почти не страшно из-за той участи, уготовленной судьбой. Только глаза Люциуса, такие безмятежные, как сизые облака, что плывут по высокому весеннему небу, делают Эвансу по-настоящему больно, заставляя сердце истекать кровью. Оставить Малфоя для Амонда слишком тяжело — остаться с ним тоже. Именно поэтому его рука лишь немного дрожит, когда с кончика палочки в спину Малфоя слетает надрывным голосом «Империус»… …На похороны Амонда Эванса было приглашено всего восемь человек. И Люциуса Малфоя, в общем-то, никто туда не звал. Лишь Петунья прислала письмо с адресом и временем погребения, чтобы тот смог проститься. Она была единственной, кто догадывался о том, что именно связывало целителя из Мунго и сиятельного наследника древнего рода. Не осуждала и не препятствовала, доверяя своему брату. Но сейчас, глядя в её полные скорби голубые глаза — совсем не такие как у Амонда, — Люциус искренне считал, что та его ненавидит. Как и всех чистокровных, что посмели развязать войну. Было ли оно действительно так или же нет, сказать тяжело, но ясно одно — брата та любила больше, чем желала смерти Малфою, именно поэтому позволила тому проститься с возлюбленным ещё до начала всей церемонии. Наклонившись к ледяному телу Амонда, Люциус, сердце которого разбилось в тот же миг, как пришла злосчастная сова с похоронкой, не сдержал слёз, целуя возлюбленного на прощание в щёки и лоб, оставив напоследок безжизненные губы, совершенно сухие и обгоревшие, не похожие на те, которые пару дней назад он так своевольно сминал своими. Малфой, душа которого стенала от одного лишь вида Эванса в гробу, задержал дыхание в тщетной попытке успокоиться, но уже через минут вновь пропитывал влагой чужую мантию. Люциус в наваждении проводил кончиками пальцев по обуглившимся участкам кожи на лице, и, поджав от досады губы, пытался обмануть себя, что это не Амонд. Но запах лекарственных трав, выпечки и миндального вина, не оставлял и крошечного шанса на сомнения. Малфой не знал, сможет ли он когда-нибудь снова быть счастливым, если рядом с ним не будет его половинки души. Любимый проклятущий Эванс, заставивший отдать ему дневник Лорда, попытался в одиночку уничтожить все собранные им и Регулусом Блэком — внезапно сменившим сторону, — крестражи, не удержал Адское Пламя, умерев уже в мунго от тяжести ожогов. Справедливая расплата за необдуманный героизм оказалась его жизнь. Но расслабленное и совершенно счастливое лицо Амонда говорило всё за себя. Эванс ни капельки не раскаивался, что так глупо помер — Люциус не представлял, как дальше будет без него жить. И именно в тот момент, когда Малфой был готов встряхнуть за грудки труп в поиске утешения и выплёскивания досады, безумие, что пробудилось ещё с первого дня встречи с Амондом, дало о себе знать, нашёптывая своему хозяину совершенно аморальный способ хоть как-то сохранить память об их страстной любви. Петунья так и не увидела, что забрал Люциус Абраксас Малфой в тот день с кладбища… …В одна тысяча девятьсот семьдесят восьмом году, после сложного ритуала зачатия и десяти невыносимых лунных месяцев, свои глаза впервые открыл Антарес Логан Малфой, первый наследник древнего рода и совершенно очаровательный ребёнок с пушком светлых волос, трогательно прижимающийся к матери. Глазами сына на Люциуса смотрел проклятущий Амонд Нилл Эванс.