К тебе — ничего уже

Стоило где-то внизу раздаться шагам, отдающим громким эхом, это заставило вздрогнуть. Даня тут же дёрнулся перегнуться через перила и проверить. — Азик, там идёт кто-то. Шуршание и шум рядом на секунду остановились, а потом возобновились, подкрепляемые раздражённым голосом: — Я слышу, Мурзилка! Не кипишуй, скорее всего до пятого не дойдут. Шаги внизу всё приближались, и Даниэль уже мог увидеть какую-то тёмно-синюю куртку и наманикюренные пальцы, придерживающие перила. Он не знал, живёт эта дама на втором, третьем, четвёртом или пятом этаже. На каком из них. Судя по всему, не на втором. Потому что его она только что уверенно прошла, продолжая подниматься по ступенькам. — Азик, а что, если она сюда дойдёт? — Что-что, — таким же громким шёпотом передразнил его друг, по-прежнему не оборачиваясь и не отрываясь от своего занятия. — Полицию вызовет, меня загребут за мелкий вандализм, а тебя отпустят с богом; нахуй спрашиваешь? Даня даже не поморщился на ругательство, вместо этого с ускоряющимся биением сердца наблюдая, как женщина в синем прошла третий этаж. Стук её каблуков с эхом уже отдавался будто бы внутри самой черепной коробки, и Даня считал оставшиеся до четвёртого ступеньки. Шесть, пять, четыре, три, два, один, ноль… Каблуки перетоптались на лестничной клетке; ровно два шага, и она снова начнёт подниматься… Прогремели вытянутые из кармана синей куртки ключи. Лязгнул замок, громыхнула захлопнутая дверь. И тишина. Даниэль выпустил весь скопившийся в лёгких стылый воздух, только сейчас понимая, как же дико он был напряжён всё это время, даже немного озябшие пальцы свело короткой судорогой. Но им повезло — до последнего, пятого этажа почти никому не нужно было подниматься. А иначе Азику точно было бы несдобровать… — Расслабься, Мурзилка, я закончил. Можем уходить. Вместе со словами на плечо тяжело приземлилась рука. Впрочем, сразу же отдёрнулась — на светло-бежевом плаще осталось смазанное красно-чёрное пятно краски. Такой же краски, которой Азик разрисовывал стены на пятом этаже секунду назад. Даниэль чуть скривился, пытаясь отряхнуть или стереть пятно с одежды и быстро понимая, что сейчас это вряд ли удастся. — Упс, сорри, — только и хмыкнул в его сторону Азик. Обойдя друга, он сбежал по лестнице на пролёт вниз и даже не обернулся. К чему оборачиваться, если точно знаешь, что за тобой неминуемо последуют. Даня вздохнул тихо-тихо, пряча шум выдоха в краснеющих от осеннего морозца ладонях. В этом чёртовом подъезде ещё и влажность была отчего-то высокая, так что казалось, что вокруг ещё холоднее, чем было на самом деле. Проклятие настоящее. А потом пошёл вниз. Где-то внизу, примерно на этаже третьем, шуршали шаги Азика, и Даниэль не спешил его догнать. Бесполезно, он знал, поэтому даже пытаться не стоило. На светло-зелёной стене пятого этажа гноящейся раной и отвратительной язвой чёрного цвета зияла надпись «доверься мне». А под ней кровило болезненно-красное «liar!», почему-то на английском, и будто старалось достучаться до чьего-то сердца или хотя бы разума. Безуспешно. … Азик нашёлся на их обычном месте. Он сидел на ступеньках заброшенного магазина во дворах в обнимку с жестянкой пива и выслушивал с безучастным видом что-то ему сплетнически вещающую Варю, которая пристроилась на ступеньку ниже, не побоявшись испачкать свои любимые чёрные джинсы в пыли. Варю в их компанию тоже притащил Азик. Года три назад, ещё классе в восьмом, просто почти без объяснений познакомил Даню с ней. Диковатая и колючая в общении девочка была на пару лет младше них, обладала таким же непробиваемо циничным и саркастичным характером, как Азик, держалась своего «наставника» и быстро училась у него давать отпор задирам и обидчикам. Даниэля она, казалось, не замечала вовсе, по крайней мере поначалу. Едва ли за эти три года она сильно изменила своё мнение о нём, но существование рядом с Азиком помогло ей оттаять, хоть немного впустить в собственное пространство хоть кого-то. В конце концов, нахождение в обществе Азика почти всегда значило и нахождение в обществе Даниэля. Во всяком случае, это было правилом последние года два. Варя на удивление приветливо махнула подошедшему третьему участнику их «команды» и не моргнув и глазом продолжила свой длинный и, возможно, бесконечный рассказ о том, какие её одноклассники гниды и козлы, какие другие девочки твари, как достали учителя. Будто бы Азик, которому был адресован этот бурный монолог, слышал хоть половину сказанного. Он не слышал. Это Даниэль понимал по застывшему взгляду тёмных глаз, устремлённых в никуда. Было даже странно, что Варя не замечала этого. Азик вообще в последнее время вёл себя крайне… странно. Если можно было этим словом вообще описать происходящее. В дальних углах школы шептались о том, что то ли у него обострились проблемы в семье, то ли его бросила девушка. Даниэль знал, что дело не в первом. Так что оставалось второе. Азик уже больше недели ходил мрачным, тусклым призраком себя былого. Срывался на случайные мелочи, цеплялся к словам, даже почти бросил опекать Варю, чем раньше занимался как хороший старший братец с нерастраченным запасом семейной любви. Он перестал жаловаться на свою жизнь. То есть всё действительно было очень, слишком плохо. Даниэль хотел спросить прямо, но не мог. Несмотря на то, что с Азиком они знакомы с восьми лет, ему не хватало смелости для такого откровенного вопроса в лоб. Всегда был огромный шанс получить в ответ только холодно-насмешливый взгляд и издевательское: «Тебя это всё равно не касается, Мурзилка, отстань». Уже неделю Азик без объяснений таскал лучшего друга на пятый этаж незнакомого дома и рисовал и писал там что-то на стенах лестницы и самого этажа. Странные фразы без контекста, часть почему-то на английском, редкая инфернальная символика вроде пентаграмм, извечные чёрный и красный аэрозоли, которые невероятно контрастно и по-больному расцветали линиями на призрачной светло-зелёной поверхности вертикалей подъезда. Через день или пару стены отмывали, и тогда всё начиналось по-новой. Даниэль не знал, кому адресовано это всё. Мог только предполагать, что это и правда было похоже на месть неприятной бывшей. Вот только не было в стиле Азика так переживать из-за какой-то там девушки. Он вообще ни к кому не относился серьёзно, ценил только своих близких друзей, а на мнение других плевать хотел. Почему-то не сейчас. Почему-то сейчас ему было настолько плохо, что он даже пропустил момент, когда Варя ловким игривым движением выцепила из его ослабших пальцев банку пива и в пару глотков прикончила остатки содержимого, весело хихикнув удавшейся авантюре. На него даже смотреть было больно. И Даниэль отвёл взгляд. — Так, меня это утомило! — вдруг резко вскинулась девушка, с силой толкая Даню в плечо. Другое, не то, которое так и осталось с тёмным сухим пятном краски. — Я ещё понимаю Азик, ладно, но ты-то чего, Мурза? Она переняла у Азика даже это обращение к Даниэлю, только исказив под себя. От этого что-то саднило в глубине грудной клетки. — Я-а-а-асно… — разочарованно протянула Варя, будто по одному только взгляду прочитала вообще все его мысли, даже те, в которых Даня боялся сам себе признаться. И увиденное её явно не порадовало. Поэтому она решительно хлопнула себя по коленям и подскочила, даже не думая отряхнуть свои многострадальные джинсы. В её глазах, как это часто бывало, уже на полную развернулось кипучее планирование чего-то очень активного и авантюрного. — Итак, два идиота, я иду в клуб, вы идёте в клуб, возражения не принимаются! Окей, это было неожиданно. Судя по всему, неожиданно даже для неохотно скривившегося Азика. — Нет настроения… — А меня и не заботит твоё унылое настроение! Моя цель — как раз его сменить, — мгновенно огрызнулась на него девушка, грозя пальцем и чуть скалясь, как дикий зверёк. На Даниэля она посмотрела более снисходительно. — Ну хоть ты меня не разочаруй. А что Даня. Дане было некуда торопиться, некуда спешить вообще, тем более пятница, впереди выходные. Он заранее знал, что пить не будет, по крайней мере сделает всё для этого, а в клубах он и раньше бывал — кажется, будучи знакомым с Азиком, просто невозможно не посетить хотя бы по разу все подобные заведения своего района в его компании. Что уж говорить о Даниэле, который был в этой компании с самого её создания. Тем более Азику точно не помешало бы сейчас дружеское плечо. Он выглядел как тот, кто расплачется под малейшим алкогольным градусом и будет так ныть пару часов подряд, а потом проспит до обеда следующего дня и проснётся с дикой головной болью, чтобы снова ныть. — Я не занят. — Двое против одного, Ази, и ты проиграл, — с удовольствием подвела итоги Варя, благодарно кивнув Дане, и подхватила старшего товарища за руки, рывком поднимая на ноги. — Поэтому ты идёшь с нами! Даниэль встал сам и занял своё место по другое плечо от Азика, которого Варя уже вовсю тащила в нужную себе сторону. Тот сопротивляться уже только для вида, и все они прекрасно это понимали. — Как тебя вообще в клубы пускают? Тебе же едва шестнадцать. — Магия и совсем капля шантажа, ты же сам меня учил! — Выучил на свою голову… … В клубе было шумно, тесно и душно. Как, впрочем, всегда в подобных местах, поэтому Даниэль даже успел привыкнуть. Глядя со стороны на то, как Варя неутомимо пытается расшевелить Азика, Даня просто зависал у барной стойки, протягивая свой безалкогольный мохито. И наблюдал за ними, конечно. Вообще, сначала он думал, что Варя с Азиком были бы прекрасной парой. Кажется, однажды даже умудрился сболтнуть это вслух, кинув, будто какое-то обвинение, Варе. Хорошо ещё, что тогда Азика рядом не было. Девушка ожгла его холодным, таким до боли знакомым взглядом и на удивление спокойно и серьёзно ответила, что они решили быть только друзьями и не больше. А Даня почему-то тут же поверил и даже не переспрашивал потом у Азика. Просто… Ей было незачем врать. Кажется, именно тогда Даниэль окончательно принял Варю как подругу. Это было давно, но он хорошо помнил, как со слышимым щелчком переключился этот тумблер у него в голове. И всё потом было хорошо до недавних пор. Ну как «хорошо»… Если безнадёжную влюблённость в лучшего друга можно назвать чем-то «хорошим». Вот Даниэль не стал бы так это называть. Пристально наблюдая за тем, как Варя почти подневольно спаивает Азика какими-то местными коктейлями за низкую цену, Даня не отрывал взгляда от него. Уже чуть заплетающиеся от алкоголя ноги, изящные руки и длинные пальцы, держащие очередной бокал, шея с дёргающимся в такт глоткам кадыком, запрокинутая голова… Глаза цеплялись буквально за всё, и остановить это не было никаких сил. Больнее всего было понимать даже не то, что Азик никогда не ответит взаимностью, а то, что даже с кем-то другим, кем бы она ни была, он очевидно несчастлив. Как можно на самом деле бросить такого, как Азик, Даниэль вообще не понимал. Безалкогольный мохито в его стакане давно закончился, и Даня в своей отсутствующей задумчивости принялся неторопливо жевать оставшийся тонкий стебелёк мяты. Вечер обещал быть мучительным, как и всегда в компании подвыпившего и забывшего о своих проблемах Азика. Раскрепостившийся и раскрасневшийся — Даня знал о том, что он покраснел, даже несмотря на местное мигающее пёстрое освещение, он просто знал это, — Азик покорно был утянут Варей в сторону танцпола, а Даниэль нарушил собственное слово и заказал какой-то первый попавшийся в меню слабоалкогольный напиток. Совсем немного. … — Эй, Мурза! Теперь это твоя проблема! — Что? Но я же… — Неважно, меня мама убьёт, если через двадцать минут дома не буду, а за это время я только сама добегу, этого невменозника до его хаты я точно не дотащу. Справишься? — Это же был не вопрос, да? — Вот и правильно! Весёлый был вечер, Дань, надо бы почаще такое устраивать! … Не надо. И это Даниэль особо остро прочувствовал, когда затолкал пьяное тело лучшего друга в его квартиру. Дорога была длинной, лестница ещё длиннее, потому что чёртов лифт был на ремонте, а потом поиски ключей в чужих карманах и мысленные молитвы о том, чтобы соседи не выглянули на шум и не увидели эту экстравагантную картину, похожую на кражу без взлома. К счастью, хоть с последним повезло. Возможно, потому что дело было к ночи и перед сном проблем никому не хотелось. Азик растянулся на первой попавшейся горизонтали — диване в коридоре — и, похоже, не собирался оттуда двигаться от слова «совсем». Даниэль посмотрел на него. Потом на время. Потом снова на друга. И только вздохнул, опускаясь на колени, чтобы снять с этого недоразумения уличную одежду и обувь и уложить на кровать хотя бы, с остальным он сам разберётся с утра, не маленький же. Если Азик до этого и пытался что-то сказать, чаще всего с его губ слетали неразборчивое бормотание или хрип, поэтому Даниэль уже и бросил в это выслушиваться. Полустёртые звуки будто пытались сойтись в осмысленные слова или имена, но в последний момент снова отталкивались друг от друга, и получалась какая-то белиберда. Поэтому от относительно явно прозвучавшего «Серёжа» Даню почти не покоробило. Случайные неточные звуки сошлись в имя, он бы и пропустил его вовсе, если бы его так сказал кто угодно, кроме Азика. Потому что именно в его голос Даня вслушивался на протяжении последних лет почти каждый день. Бред, в самом деле. Правда, такой бред, который оторвал его от стягивания куртки с чужих плеч, заставив на секунду замереть, но всё же. А потом произошло оно. То, из-за чего Даня точно решил, что определённо не надо почаще устраивать такие вечера. В первую секунду он почувствовал только то, как его шею придавила чужая рука, утягивая ниже. И только потом до него дошло, куда именно ниже. Губы Азика сначала прошлись невидяще по щеке вбок к носу, но потом ткнулись и в губы напротив. Они отчего-то были солёными и немного жгучими. Варя что, текилой его, что ли, спаивала?.. В следующую же секунду Даниэль резко упёрся вытянутыми руками в грудь лучшего друга. Хотя какой он теперь лучший друг, да?.. Давно ведь уже не… — …Мне это нужно… — тихо и хрипло, но на удивление связно донеслось со стороны Азика, и Даня с колотящимся как в горячке сердцем различил в полумраке комнаты лихорадочно-пьяный блеск его глаз. Это было отвратительно.

Это было завораживающе.

Это было невыносимо. — Нет, тебе нужен не я, — только и смог прошелестеть в ответ Даня, зная, что его не услышат, не поймут, а главное, потом с утра так и не вспомнят. И вообще, всей этой ситуации Азик не вспомнит. А вот Даниэлю жить с ней всю жизнь. В голове — сплошной ужас, душащий страх и боль, и последняя самая сильная. Давила на мозг изнутри, рвала последовательные логические цепочки в клочья. Только холодный осенний воздух немного облегчил дыхание. Совсем чуть-чуть. Потому что Даниэль спешил ко всем чертям домой, не видя и не слыша ничего вокруг, сознанием оставшись в тех жалких долях секунды, когда исполнялась его самая тайная и самая неправильная мечта. Губы жгло уже просто невыносимо. И этому уличный ветер уже точно ничуть не помогал. … Даня правда старался не очень шуметь при входе в квартиру: крепко сжал в руке связку ключей, чтобы не звенели, осторожно прикрыл за собой входную дверь почти без хлопка, разделся, не шурша одеждой, прокрался на цыпочках в свою комнату. Даже лёг в кровать смирно, укрылся одеялом. И только после этого почувствовал, что его разрывает изнутри. Накрывает этим чувством с головой. Слёзы неконтролируемо покатились из глаз, а первый всхлип просто не успел быть заглушенным. Его ломало и разбивало на мелкие осколки. После второго, уже куда более тихого и подавленного всхлипа в комнате резко зажёгся свет, а в дверном проёме показался опирающийся на косяк дядя Григорий с чем-то в руках. Даниэль мгновенно сел и подобрался, комкая край одеяла в руках и вжимаясь спиной в угол кровати. — Дядь, извини, что я тебя… — Что случилось, малёк? Давай, держи, выпей, потом рассказывай. В протянутой руке, судя по запаху, была чашка тёплого, почти горячего какао. Такого, какое в детстве Даниэлю часто готовила перед сном мама. От этого к горлу подкатила новая волна слёз, но её он постарался тут же сглотнуть и залить сверху душистым приятным напитком. О чашку наконец начали отогреваться кончики пальцев, к ним постепенно возвращалась чувствительность, отступали мелкие судороги и жуткий тремор, не исчезая совсем, но делаясь легче. А жаль, больше не выйдет оправдать эту дрожь во всём теле холодом. Григорий присел на край кровати, по-отечески потрепал разбитого племянника по светлым волосам. Видя, что тот не в силах сейчас начать что-либо рассказать, заговорил сам, своим чуть надтреснутым тоном вечно уставшего, но доброго в душе взрослого: — Я понимаю, что я, наверное, не тот человек, который создаёт впечатление особенного эмпата, твоя мать была в этом куда лучше, но… — Но её нет, — севшим от почти беззвучной истерики голосом перебил его Даня. — Мои родители умерли, когда мне было восемь, я почти не помню её, так что не знаю, какой она была. Разумеется, напоминать об этом тому, кто и так это знает, пожалуй, даже получше самого Даниэля, — это даже жестоко. Просто самому Дане сейчас было так больно, что у него почти онемело то место, что должно отвечать за сочувствие. Хватит, настрадался уже за других, дайте ему отдохнуть и хотя бы чуть-чуть, самую малость побыть эгоистом. Он просто так устал. Отец рано утром отвёз в школу сына-второклассника, а потом решил подбросить и жену до её работы, всё равно по дороге на собственную. Не подбросил. Авария на перекрёстке, пьяный, но живой второй водитель, суд, по итогам которого опека над ребёнком оказалась в руках ближайшего родственника — брата погибшего мужчины. Для Даниэля — разбитое детское сердце, которое уже начинало тогда робко и неуверенно понимать этот мир, но знать не хотело про такие жестокости, как смерть близких, и глубокая апатия длиной почти в год. Потом — проблемы с самооценкой и социализацией настолько, что у него был всего один настоящий друг. Да и тот… — Я хотел сказать, что ты всё равно можешь мне всё рассказать, — покачал головой Григорий спустя паузу. От упоминания родителей Даниэля он помрачнел, и от этого ему почти стало стыдно. Почти. — Я всегда тебя выслушаю, ты же знаешь? Григорий не был плохим опекуном. Часто Даниэль мог даже назвать себя счастливым в его обществе. Дядя никогда не бил, не кричал, не морил голодом, вообще нет. Пусть особой теплоты и сочувствия он тоже никогда не излучал, Даня знал, что всегда может положиться на него в сложный момент, прийти за советом и помощью. Не вина Григория, что его племянник почти никогда не пользовался этой возможностью, правильно? Однако сейчас оставаться самостоятельным и справляться своими силами он уже не мог. Под сострадательным взглядом серых глаз у Даниэля усиливалась по-прежнему сотрясающая всё тело дрожь и заново намокали щёки. — Дядя… Я… Не знаю, что со мной происходит, — голос скакал по интонациям, предавая хозяина. — Первая влюблённость? — проницательно усмехнулся Григорий и в ответ на мгновенно ставший испуганно-вопросительным взгляд Дани пояснил: — Ну, я же не дурак. Самое время. Много пропадаешь вне дома, витаешь в облаках, ничего не рассказываешь — все признаки налицо. И что, она тебя бросила? Даня хотел бы, чтобы всё было так прямо и просто. Чтобы он просто влюбился — да хоть в ту же Варю, хоть в какую угодно девушку на планете Земля, неважно, — та бы его отшила, он бы поплакал разок втихомолку, как настоящий мужик, потом исключил её из круга общения и пошёл дальше, лишь изредка с ностальгией вспоминая глупые подростковые годы. Будто старое, плохое и глупое кино, а не собственную жизнь. Но всё было не так. Всё было куда как хуже. Азик был Даниэлю не просто другом — он всегда был неоценимо большим. Он был тем, кто вытащил его из апатии после смерти родителей. Семья Азика тогда только переехала в их район, и новичок в классе почему-то предпочёл общество Дани обществу всех невероятно крутых и популярных ребят параллели. Хотя им он соответствовал намного больше. Даниэль до сих пор не понимал, почему тогда он так сделал. Почему Азик выбрал его. — Всё сложнее, на самом деле, — с надломленной невесёлой улыбкой выдохнул Даня, отвернувшись и стыдливо оттирая солёные дорожки со щёк. Он чувствовал себя невероятно слабым. Дядя хмыкнул, кивнул с видом по-настоящему умудрённого возрастом человека. И всё же он не принижал проблемы племянника, кажется. Даниэль надеялся на это, но боялся сам поднять взгляд, чтобы удостовериться, просто хотел в это верить. — Конечно, конечно… Разумеется, всё сложно, иначе в жизни не бывает. Ты же помнишь, как мы с твоим отцом не ладили? Даня помнил. До своего восьмилетия о дяде Григории он почти и не слышал, будто того держали в секрете от маленького Данечки. Как преступника какого-то или предателя семьи. — Не сомневаюсь, помнишь, — Григорий вздохнул, потёр с ностальгическим видом щетину на щеке, вспоминая что-то. — А хочешь узнать, почему? Даниэль сам не заметил, как любопытно потянулся к опекуну, забывая про собственные драмы и причины для слёз. Апатия ещё не ушла из груди, но стало проще. Григорий хорошо умел отвлекать от проблем. — Я тогда был немного старше, чем ты. И встретил её… Знаешь, она много курила какие-то невыносимо горькие сигареты, общалась со всеми маргиналами курса, прогуливала пары, потом списывала всё у отличников. Она была недосягаема… — Григорий улыбнулся так же невесело, как Даниэль минутой ранее. — И я не планировал тогда влюбляться вообще. У меня были учёба, работа, планы на семейную жизнь, родители и брат, в конце концов. Но я всё бросил. Ради неё — потому что она однажды подошла ко мне и начала так напористо и уверенно флиртовать, что спустя время я был готов ради неё на всё. Знаешь, чем закончилась история? — Догадываюсь. Раз рядом с тобой нет ни одной сногсшибательной красотки, на пальце не блестит золотое кольцо, а дома живём только мы вдвоём. — Хах, твоя правда, малёк! Мы расстались. Точнее, она вскоре бросила меня, обвинив в эгоизме. Хотя я был готов кинуть мир к её ногам, понимаешь? Даниэль не был уверен, что вообще может представить своего дядю влюблённым, но он постарался. Наверное, получилось слишком драматично, почти по-театральному, и от этого стало немного смешно. Собственный ломаный смешок так и остался спрессованным где-то в недрах грудной клетки. — Я… Тогда даже не попытался её переубедить. Ничего не сделал, просто ушёл и… забыл, — Григорий вздохнул, глядя в пустоту, а потом перевёл взгляд на племянника и ласково погладил его по плечу. — Это сейчас я понимаю, что она мной пользовалась, играла моими чувствами. И всё равно не могу себе простить, что не попытался разобраться тогда, почему она это сделала, что я просто сдался и отпустил. Не повторяй моих ошибок, ладно? Даниэль думал. Над этой историей, над Азиком, который так эгоистично отдалился в последнее время, над своей жизнью вообще. Он должен был хотя бы попытаться. — Не уверен, что моя ситуация похожа на твою, но я попытаюсь. Спасибо, дядя Гриша. Мужчина улыбнулся тускло, всё ещё пребывая в своих воспоминаниях, забрал опустевшую чашку из рук племянника, поднялся. Снова заговорил он уже только в дверном проёме — остановился за полдвижения до того, как закрыть за собой дверь, и обернулся. — Говоришь, у тебя всё совсем не так и намного сложнее? — переспросил он. Даниэль уже приготовился к новой поучительной речи о собственной максималистской юности, но получил нечто совсем другое. Григорий бросил на него короткий взгляд. — На самом деле, ту девушку, из моей истории… — он сглотнул, и Даня впервые видел своего дядю таким уязвимым. — На самом деле, его звали Сергей. И он разбил мне сердце так, что я до сих пор не могу это забыть. С еле слышным скрипом притворилась комнатная дверь. Даниэль остался один в ночном молчании, под грузом рассказанной истории, под грузом собственных мыслей. Ему было над чем подумать. Он даже и не подозревал, что у него так много общего с дядей. И какое же проклятое это имя — Сергей. … На следующий же день он решился. С самого утра почувствовал это: невыносимо острая решимость признаться, и будь что будет. Уж вряд ли Азик ударит лучшего друга, да? Прежний Азик — точно. А вот этот, раздражённый, отчаявшийся и будто омертвевший изнутри… Насчёт него Даниэль не знал. И всё равно понял, что не хочет повторить ошибку дяди. Пусть наделает своих, но зато не будет так мучиться от того, что так и не решился. Вот только Азика на их обычном месте не оказалось. Вместо этого на ступеньках одиноко устроилась Варя и меланхолично курила, судя по всему, уже далеко не первую сигарету. Даниэль по привычке втянул поглубже чистый воздух, прежде чем подойти к её овеянной дымом фигуре. — Не знаешь, где Азик? Варя уже издалека следила за ним пристальным взглядом полуприщуренных глаз и вот только отмерла, чтобы коротко ответить: — Нет. — А после паузы добавить: — Но я видела, в какую сторону он пошёл. — Мне что-то сделать, чтобы получить ответ? — Нет, зачем, — расслабленно выдохнула она колечко сигаретного дыма и загадочно невесело хмыкнула. — В конце концов, он и мой друг тоже, я ему лучшего хочу, а не того, что у него есть сейчас. В общем, он вон туда пошёл. Она махнула рукой — и да, Даниэль догадывался, что ему туда. Тот дом, куда Азик таскал его всё это время. Где жила его бывшая, о которой он не говорил своим лучшим друзьям, верно? — Пятый этаж, да? — Даня адресовал этот вопрос то ли самому себе, то ли всё же Варе для уточнения. Но ответа он точно не ждал. — Пятый… Да… — в голосе девушки звучало слишком явное, подозрительное сомнение, и Даниэль мгновенно насторожился, впившись взглядом в поджавшую ноги подругу. Предчувствие его не обмануло. — Ты же знаешь, кто живёт там, на пятом?.. — замявшись, ещё выдавила из себя Варя. — Просвети меня. — Сергей Яковлевич, наш учитель английского, ты наверняка видел его в школе… Что-то было недоброе в том, как она прятала взгляд, нервно сглатывала и мусолила в руках несчастную сигарету, растирая бумагу в труху. Картинка начинала страшно складываться в голове Даниэля, но он не хотел в неё верить. Слухи об оборванных отношениях Азика. — Скажи мне, что я ошибаюсь. Его абсолютная подавленность в последнее время. — Скажи, что я додумываю себе всё это… Все те злобно-отчаянные надписи адскими красками на пятом этаже. Половина из которых была на английском. — Хоть что-нибудь скажи! — Я думала, ему так будет лучше! Варя внезапно буквально зарычала на него, вскакивая с места и озлобленно глядя снизу вверх из-за разницы в росте. Она вцепилась в ворот светлой куртки Дани мёртвой хваткой и даже не подумала отпустить, когда он рванулся назад, раздираемый пополам неприязнью и страхом. И неверием. — Ты же не… — Он был до ужаса влюблён! И пришёл с этим ко мне! — продолжала рычать-кричать вспыхнувшая Варя, удерживая парня на месте. — Запретил говорить тебе об этом! И сначала всё было хорошо, пока не… …пока им не наигрались. — Ты знала обо всём, — онемевшими губами прошелестел Даниэль, стараясь запрокинуть голову, отодвинуться, только чтобы не находиться так близко с предательницей. — Я думала, так будет лучше для него! — исступлённо повторила Варя, но Даниэль уже видел стоящие в уголках её глаз слёзы отчаяния. — И так и было! А потом стало уже поздно, я ничего не могла сделать, он запретил мне, хотя я пыталась..! — Отпусти меня. — Даниэль наконец перехватил её тонкое запястье своей рукой и без сочувствия сильно сжал. — Я должен поговорить с ним. Он знал, как холодно и страшно звучал его голос сейчас. У Вари глаза дрогнули — идеально дополнили дрожащие губы и дрожащее горло. Рука на вороте чужой куртки разжалась сама собой и безвольно повисла вдоль тела девушки. Так же безвольно опустилась голова, и Варя застыла неподвижной ломаной линией сплошной воплощённой вины. Даниэль обязательно пожалеет её. Потом, когда поговорит с Азиком, когда сам отойдёт от слепой ярости на весь мир, которую сейчас с трудом удавалось сдерживать внутри. Он успел сделать шаг в сторону проклятой пятиэтажки, когда со спины его нагнал тихий севший голос: — Поговори с ним, только тебя он послушает. Думаешь, почему он пришёл ко мне, а не к тебе, когда это всё началось? Даниэль немного задержался, но не остановился. И не обернулся. … Выученный наизусть подъездный код, который каждый раз прожимали длинные изящные пальцы, — теперь он словно обжигал их. Противный писк динамика, но на это нет времени. Вверх по лестнице, выше, быстрее, перепрыгивая через две ступеньки за раз, ещё быстрее. Впервые не уступить дорогу идущей навстречу незнакомой женщине, а ломануться первым. Даниэль торопится, ему нужнее. Извиниться не успел — был уже на следующем этаже. Так громко колотится кровь в ушах, что даже не слышно, сказали ли что-то ему вслед. Неважно. Второй, третий, четвёртый. Слишком долго. Последний лестничный пролёт, дыхание к чёрту, сердце к чёрту. Только бы успеть, только бы… Размытый знакомый силуэт в чёрной, как ночь, куртке и с крашеными красными волосами. Не медля больше ни секунды, вцепиться, обнять, спрятать, закрыть от всего мира. И никогда, никогда не отпускать. — Мурзилка? Что?.. Да что происходит?! Даниэль не мог ответить, задыхался, но стиснул пальцы только сильнее, до боли, не отпуская Азика, даже когда он попытался вырваться и оттолкнуть. Он быстро затих, но ничуть не расслабился, просто нетерпеливо застыл в его руках, напряжённый, как до звона натянутая струна. Заполошное Данино дыхание ударялось о стены и будто закутывало их в хрупкий полупрозрачный кокон только на двоих посреди этой холодной лестничной клетки. — Даниэль. Уже не вопрос, жёсткое утверждение, звучащее как резкая пощёчина наотмашь. Раньше Даниэль боялся этого тона как огня, но не сейчас, когда понял — есть вещи и пострашнее. Наконец получилось сглотнуть пересохшим горлом. — Пойдём отсюда, — он просит хрипло, мажа невидящим взглядом по кроваво-чёрным надписям на стенах, которые теперь обрели смысл. — Сначала отпусти. Собственные руки показались чужими, когда неохотно чуть ослабили хватку — и Азик тут же выпутался из этих недо-объятий, сделал спешный шаг назад. Даниэль с удивлением на мгновение различил стремительно промелькнувшую бледную тень собственного страха в выражении его лица. — Что на тебя нашло? В его голосе напряжение, непонимание и страх. Все тщательно замаскированные, но Даниэль слишком хорошо его знал. Прежде чем ответить, он зажмурился на секунду, как совсем недавно это делала Варя, раскрывая не свой секрет. Прерывисто глотнул прохладного воздуха и только тогда заговорил: — Варя мне всё рассказала. Спустя мгновение осознания страх в глазах Азика перемкнул на настоящую панику. Которая тут же переплавилась в ярость. Быстрее, чем Даниэль успел даже моргнуть, он рванулся мимо него к лестнице и прыгнул вниз сразу на половину пролёта. — Эта мелкая ш-ш-ш-ш… — только услышал Даня, до того как шумно грохнули подошвы кроссовок о ступеньки внизу. Так и не переведя до конца дыхание, он помчался следом за парнем, уже перескочившим четвёртый этаж. … Отстав всего на десяток секунд, Даниэль вывалился из дверей подъезда и тут же выцепил взглядом Азика впереди. Он догадывался, куда бежал друг, поэтому вложил все оставшиеся силы в последний рывок до цели и понадеялся, что Варе хватило ума уйти куда-то с их места, где они говорили минуту назад. Для её же блага. Нагнать Азика удалось только после того, как он остановился, заметавшись на одном месте, как криво закрученный по столу волчок. Даниэль хотел снова накинуться на друга, чтобы тот не вздумал снова убегать, но Азик на этот раз был готов, предугадал его манёвр и отскочил в сторону даже быстрее, чем в первый раз. — Не подходи ко мне! — шаря бешеным взглядом по всему окружающему пространству, вскрикнул он, и Даниэль мгновенно поднял руки в жесте капитуляции, принимая его правила. — Хорошо! Только давай поговорим. Азик болезненно осклабился, давя из себя хриплый полузадыхающийся смешок. — О чём? О том, какой я дебил? Я и так знаю, что это была ошибка, спасибо, мистер Правильность! Обойдусь уж без твоих поучений! Даниэль опасливо постарался сделать шаг в сторону Азика, но тот тут же шарахнулся назад, и ему пришлось остановиться. — Но почему… Почему ты не сказал мне, Ази? — Да потому что ты правильный! — Азик выплёвывал каждое слово как проклятие, и Даниэль чувствовал, как от этого кислотного яда его сердце покрывается химическими ожогами и кровоточащими язвами. — Ты, чёрт подери, нормальный, Даня! А я уже давно нет! Если Варя рассказала тебе всё, то ты понимаешь! Я… просто… Он весь сжался, съёжился, как избитый, и закрыл руками лицо так, что у Даниэля надорвалось сердце. — Я загнал себя в такую глубокую яму, что, если бы ещё и ты меня оставил… Это Даниэль слушать уже не может: в два стремительных шага сократил разделяющее их расстояние, пользуясь тем, что Азик это не видел, и вцепился осторожной, но очень крепкой хваткой в его запястья. Он почти не вырывался и совсем затих, когда Даниэль заговорил: — Я никогда бы тебя не оставил, Ази, — задыхаясь от собственных эмоций. — Ты же мой лучший друг, я люблю тебя, я никогда не смог бы… Он замолчал, притягивая замершего Азика ближе, и сам не верил, что правда смог произнести это вслух, открыто и прямо. Азик в его руках дрожал мелко и жалко, как замёрзший под проливным дождём щенок. Но он хотя бы не порывался больше сбежать. — Пожалуйста, хотя бы ради меня, не делай с собой ничего плохого, ты мне нужен… — голос постоянно сбивался, но Даниэль чувствовал, что не может остановиться, что он должен сказать всё прямо сейчас, потому что больше держать это в себе было невозможно. — Мне не нужно от тебя ничего, кроме этого, я просто хочу, чтобы ты знал. Я тебя люблю, мне нужно, чтобы ты был в порядке, даже если ты не можешь ответить мне тем же, это неважно. Просто не убивай себя изнутри, не ставь на себе крест, мне невыносимо смотреть, как ты угасаешь. Слова не закончились: какие-то всё ещё вращались бешеной каруселью в голове, сводили своим неразборчивым, перебивающим само себя эхом внутри черепной коробки, но горло пересохло, и больше ничего сказать не получалось. Даниэль захлебнулся от силы того, что бушевало в нём, и зажмурился до цветных пятен перед глазами. Он не хотел двигаться с места, хотел навсегда замереть в этом моменте времени, даже если оно разрывало ему сердце. Вибрация дрожи, бившая Азика, постепенно стихала, успокаивалась, то ли обречённая, то ли обнадёженная. Вскоре Даниэль ощущал только его неровное дыхание. Было интересно, о чём он думал. Азику было неприятно? противно? страшно? Или он просто не знал, что ему делать сейчас? Или… — Я понимаю тебя, — вдруг заговорил Азик, и его тон звучал отчаянно, сломленно. — Я ведь правда любил его, знаешь? И сейчас ощущаю себя таким гнилым… испорченным… Во мне осталась только ненависть и злость. Я не уверен, что смогу жить нормально дальше. Даниэль знал, знал это, догадывался. Наверное, сам он в такой ситуации ощущал бы себя ещё хуже. Но он всегда видел в людях лучшее, он видел лучшее в Азике, и даже думать о его медленном угасании было больно. — Я буду рядом, Азик, я обещаю тебе. Просто дай себе второй шанс, прошу. Они так и застыли там. Разбитые, но вцепившиеся друг в друга, с влажными глазами и крошечными, теплящимися искорками надежды в груди, прямо над сердцем. И плевать на весь жестокий, несправедливый мир вокруг.