The Moon

      Каблуки сталкивались с мостовой, подобно граду. Любой житель, и не оглядываясь на идущего, сказал бы, кому принадлежат эти сочащиеся раздражением шаги. Так ходил только помощник шерифа, Мин Юнги. Причину раздражения жители тоже могли назвать сразу — срочное поручение, кое не должно никоим образом повлиять на обычный график. Мин снова вынужден выполнять свои обязанности в спешке.       — Накануне полнолуния его можно было и поберечь… — шепнула шестнадцатилетняя дочь своей матери. Та же немедля надавила ей на спину, заставляя поклониться, и приложила руку к своей груди.       Мин даже не посмотрел в их сторону. Все его мысли были заняты новым пастором, изъявившим желание заменить почившего Ци Хуна именно сегодня. Поезд должен приехать в пять часов, значит, на проверку главной улицы остался всего час. Сжав зубы, Мин выдохнул. Если бы почтовая служба работала, как подобает, он бы успел подготовить всё должным образом. Теперь, скорее всего, придётся ползать в ногах этого европейца, извиняясь за то, что письмо пришло с сегодняшним криком петуха. Подобные меры Мину были не по душе, но с положением приходилось мириться. Как-никак они беженцы, а европейцы — хозяева.       И всё же нет — пожалуй, новый пастор и необходимость перед ним извиняться занимали не все мысли. Часть их занимала шея, точнее метка. Чон опять перестарался, и на загривке синело пятно, благо, волосами успешно скрываемое. Но ладонь приходилось в кулак сжимать, лишь бы желанию прикоснуться к загривку не поддаться. Лишние слухи им ни к чему.       Шаги ускорились. Шея ужасно чесалась, подгоняя скрыться в тени между домов и наконец охладить прикосновением через кожаную перчатку саднящую область. Он так и поступил бы, но навстречу выбежал подчинённый. На миг создалось впечатление, что тот бежит от большого чёрного зверя, разинувшего красную пасть — так причудливо развевалась форменная мантия. Мин остановился, по привычке кладя руку на эфес сабли. Скорее, из желания восстановить душевное равновесие, нежели из надобности. Впрочем он не стал бы отрицать, что мимолётное впечатление зародило дурное предчувствие где-то за границей сознания.       — Мистер Мин, чрезвычайная ситуация! — не успев отдышаться доложил подчинённый. Мин остановил жестом, и тот сделал глубокий вдох, задерживая дыхание, а после выдоха продолжил ровным голосом: — Пастор Джон уже прибыл. Он ждёт у трактира «Инари» подле железной дороги.       — Видимо, опередил своё второе письмо с указанием нового времени, — в нос произнёс Мин.       Он кивнул подчинённому и изменил свой маршрут. Шаги его теперь напоминали удары киркой по камню, так знакомые большей части жителей их деревни — главным доходом с основания оставалась добыча угля. Обычный график вполне закономерно полетел в топку.       Конечно, Мин мог вернуться назад, чтобы взять одну из паровых машин, пожалованных городским управлением после десятого письма Чона, и сэкономить полчаса на дорогу. Только этим бы создал большие проблемы. Дело в том, что вместо двухместных паровых машин выделили одноместные, кои почти не имело смысла использовать: ни связанного преступника до полицейского управления доставить, ни гостя забрать невозможно. Потому Мин рассудил, что лучше извиниться за задержку, чем за подобное — а со стороны пастора-европейца, это определённо будет выглядеть так — неуважение.       Впрочем оказалось, что каждое рассуждение о личности нового пастора попало под влияние предрассудков. Тот никоим образом не упрекнул за опоздание, напротив — встретил понимающей улыбкой и справедливо заметил:       — Почтовое сообщение, верно, нуждается в обряде экзорцизма.       — Не могу не согласиться с вами, — ответил на шутку Мин и позволил себе вглядеться в пастора чуть пристальнее предписанного.       Казалось, весь образ того источал великодушное принятие, свойственное людям, что разглядели потоки судьбы и уже не желают растрачивать свои силы на беспокойства о пустяках. Нисколько не странно для человека возраста пастора, а ему — как помнил из письма Мин — шёл пятьдесят второй год. Полученное описание внешности плохо отражало реальность и потому казалось вдвойне бессмысленным — трудно не выделить белокурые, тронутые сединой волосы среди моря чёрных, изредка каштановых прядей. Особенно, когда эта макушка выше любой другой в деревне как минимум на полголовы. Единственная полезная информация из письма — имя. Указанное без фамилии, оно подтверждало, что человек, стоящий перед ним, отказался от всего мирского. Мин предположил, что и имя пастор поменял, дабы предстать перед прихожанами совершенно обычным человеком. Джон, как ему казалось, довольно распространённое европейское имя.       Рядом с пастором Джоном Мин ощущал себя подростком, хотя в следующем году ему исполнится сорок. Даже форменная одежда полицейского: наполовину скрытая кожаным корсетом рубаха, галифе, спрятавшиеся ниже колен в сапоги и мантия, чёрная снаружи, но алая со внутренней стороны — не могла избавить от этого ощущения. И гражданский наряд пастора, состоящий из светло-жёлтой холщовой рубахи, коричневых прямых брюк и кожаных полусапог, казался более изящным в своей простоте. Мину не оставалось ничего, кроме как признать своё поражение в этом негласном сражении. Но это не означало, что он полностью сдался и проникся доверием к новому человеку. Нет, не после воспитанного городской средой Ци Хуна.       — Сэр Мин…       — Мистер Мин, — тут же поправил пастора он. — В нашей скромной деревне все мужчины мистеры, независимо от статуса. А все женщины, независимо от статуса, миссис — избегания нескромных вопросов ради.       В глазах пастора Джона искорка восхищения потухла, как только речь зашла о женщинах. Словно чистая вода озера, освещённого лунным светом, вдруг превратилась в болотную.       — Вам такой подход не по нраву? — незамедлительно поинтересовался Мин.       — Пожалуй, — учтиво улыбнулся пастор Джон. — Это не значит, что я не в силах понять, какой путь прошли жители, чтобы остановиться на использовании только «мистер» и «миссис». Это значит, что по моему скромному мнению, статус жены важен для женщины. Только тогда у неё появляется право выносить, родить и воспитать ребёнка — выполнить самую почётную задачу, которая только существует.       Возражать Мин не стал. Не стал он и говорить, что большинство женщин подверглись изнасилованию по пути из Азии в Америку, что каждый пятый житель здесь — евразиец. Тем более не стал приводить в пример свою мать, прошедшую через это и воспитавшую его в одиночку.       — Можете пока остаться при своём мнении. Думаю, вы взглянете на это по-другому, когда прогуляетесь по деревне, — только и сказал Мин.       — Буду очень рад посмотреть на уклад жизни здесь, а если сопровождать меня будете вы — испытаю двойную радость, — пастор Джон слегка поклонился. — Однако позвольте… У меня язык не поворачивается назвать это место деревней. Скромно считаю его небольшим городом, — его улыбка приняла ностальгический характер, а взгляд погрузился во внутренний мир. — Да… небольшим городом, укрытым от всего мира туманами.       — Тридцать дней в году мы наблюдаем яркое солнце. Лично не считал, но могу подтвердить, что и ясные дни в этой местности бывают.       Впрочем наличие или отсутствие солнца на небосклоне Мина мало интересовало. Его больше заботила луна. Видно её или нет, но она всегда оказывала влияние на жизнь каждого жителя деревни, зарождая в одних душах страх и подозрение, а в других — озлобленность и превосходство. Тем сильнее, чем ближе фаза к полнолунию. А луна обещала быть сегодня полной…       Пастор Джон, должно быть, уловил мрачное настроение Мина, потому как не стал развивать предложенную тему.       — Ваш чемодан, — не дождавшись никакого ответа, протянул руку Мин.       — Благодарю, но эту ношу я понесу сам, — покачал головой пастор. — С возрастом становлюсь всё более рассеянным — мне будет неловко, если вам придётся тратить время, чтобы вернуть мои вещи.       — Как пожелаете. Прошу, идите за мной.       От трактира «Инари» Мин повернул в сторону холмов. Пастор Джон вскинул брови, но ни о чём не спросил — последовал в безропотном доверии, как идёт ученик за своим наставником. Цель впереди не известна, но беспокойство затмила непоколебимая вера, годами взращиваемая в сердце. Будь то проверкой, пастор Джон бы её прошёл. Однако Мин повёл его туда с иной целью. Вскоре показалась лестница, ведущая к церкви, а ещё минутой погодя и она сама.       — Я решил, что начать стоит отсюда, — прервал молчание Мин. — Вид на деревню с холмов открывается потрясающий, впрочем вы быстро привыкнете. Все привыкают…       На мгновение память восстановила мужскую фигуру, взирающую на деревню с возвышенности. Пожалуй, Ци Хун быстро привык. И к сожалению, внушил себе, что обладает несравненными силой и властью.       — Можем подняться прямо сейчас… — закончил Мин.       Пастор Джон взирал на церковь с лёгкой улыбкой, но чистые озёра глаз помутнели. Восхождение до сих пор оставалось скорее традицией Востока. На Западе же было принято строить церкви на одном уровне с домами. Для европейцев упирающийся в облака шпиль казался насмешкой над самим Богом — нелепой попыткой достичь его уровня из соображений материальности. Вероятно, именно так пастор Джон и думал. Для Мина и всех жителей деревни же церковь на возвышенности имела иное значение, отличное даже от традиций Востока, где через восхождение желали напомнить, как тяжёл путь к просветлению. Пастор, в их понимании, должен смотреть на жителей со стороны и оставаться безучастным до тех пор, пока к нему не обратятся за помощью. Иными словами, принять участь отшельника, не иметь никаких связей с прихожанами и наставлять желающих на путь веры, несмотря на то, кто они. Конечно, передвижения пастора законом не ограничивались, но дом всегда выделяли тот, что стоит за церковью, скрытый от любопытных глаз, с какой стороны не смотри.       Об этом Мин умолчал, а пастор Джон не спросил — использовал возможность, чтобы свернуть тему.       — Или мы смотрим с вершины и охватываем взглядом всё, не погружаясь в суть, или знакомимся с жителями напрямую, узнаём жизнь изнутри, но успеваем увидеть только некоторые детали — я верно понял? — Мин кивнул. — Тогда предпочту второй вариант. Похоже, что с вершины я ещё успею осмотреться.       Вряд ли пастор уловил истинный подтекст, скорее почувствовал, какого ответа от него ждут. С его точки зрения, верного. По мнению Мина же, просто удобного — у него ещё оставались дела в деревне, кои необходимо закончить до того, как солнце скроется за горизонтом. Личные обязанности, что невозможно перераспределить между подчинёнными, заваленными похожими поручениями. Но посвящать в них пастора, который вряд ли надолго задержится здесь, он не собирался и потому, позволяя оставаться тому при своём мнении, молчал.       От холмов повернули в сторону фермы. Пастор Джон нахмурился, но и в этот раз не задал ни единого вопроса. Пожалуй, Мин тому был рад. И даже может, на мгновение посчитал, что новый пастор освоится. Всего на несколько секунд. А потом возобладали предрассудки, подкреплённые некоторыми не вписывающимися в заведённый порядок взглядами, и Мин сказал себе «нет, перестроить чужие традиции невозможно». Тогда же почувствовал, что беженцы не все они, а пастор Джон. Только пристанище тот выбрал себе не подходящее. Совершенно.       Как назло, метка на загривке напомнила о себе особенно ощутимо. Будто раскалённое железо, она обжигала и просила — нет, требовала уделить ей внимание. Нестерпимое ощущение, от которого ни скрыться, ни отвлечься не получится. И Мин осторожно подсунул под спадающие волосы ладонь и помассировал место укуса. От взора пастора это не укрылось.       — Вас шея беспокоит? Может, нужна помощь?       При этих словах Мин вздрогнул, как если бы поступило предложение провести ночь вдвоём. Но вернув себе контроль, он криво усмехнулся и развернулся к пастору, опуская массировавшую место укуса руку на эфес сабли.       — Всего лишь небольшой зуд, с которым я сам справлюсь. Вам же придётся запомнить одно правило: пока не просят — не предлагайте помощи.       От столь резкого ответа по лицу пастора Джона пошла рябь. Он, строя мысленные преграды, всеми силами пытался сохранить выражение принятия, но истинные эмоции то и дело прорывали оборону. И Мин видел раздражение и обиду, помыслов на кои не должно быть у пастора. Видел, но молчал, потому что как никто другой понимал, что от этих эмоций человеку невозможно избавиться. Только понимание не означает принятие. Правильным, по его мнению, был выбор в сторону осмысливания собственных раздражения и обиды, а не в сторону их игнорирования. Потому лицо Мина смело транслировало снисходительность.       — Тогда скажу, что не могу согласиться с вами, но переубеждать не стану, — улыбка пастора Джона дрогнула. — Право, мне всё равно, даже если это следы запретной любви с мужчиной, — не удержался от продолжения он.       Ухмылка Мина говорила больше, чем он сам.       — Пожалуй, всё же озвучу ещё одно негласное правило: быть искренним перед шерифом Чоном. Он, кажется, физически ощущает ложь, а уж поверьте — нажить себе врага в его лице никому не хочется. Вам тоже не захочется. Так уж лучше выражайте несогласие, а не молчите, делая вид, что всё принимаете.       Лицо пастора Джона застыло в нечитаемом выражении, словно он ещё не определился, какую эмоцию должен изобразить. Глаза оказались честнее — из серо-голубых превратились в грязно-серые. Уже не озеро и не болото, скорее собравшая всю уличную грязь лужа. Мин понимал, что той уличной грязью в глазах пастора является факт их близких отношений с Чоном, и оттого ухмылка его становилась шире, норовя превратиться в оскал.       — Я всё услышал, — заверил пастор Джон, взглядом транслируя замолчанное «и увидел».       — Раз уж мы разрешили этот вопрос, предлагаю продолжить путь, — вернув себе беспристрастное выражение лица, кивнул Мин. — Шериф Чон ждёт нас к шести — ещё есть время.       До фермы они дошли, не проронив больше ни слова. Только когда та предстала во всей своей скромной красе, пастор Джон не удержал судорожного вздоха. Четыре дома управляли всем немногочисленным хозяйством, кое представляли куры, свиньи и козы. Ни одной коровы, ни одной лошади — слишком крупные, чтобы прокормить. А те, кого можно прокормить, слишком немощны, чтобы давать достаточно яиц, мяса и молока для жителей деревни. Но даже не это удивило пастора Джона. Всем на ферме: уходом за животными, уборкой вольеров и, самое для него страшное, торговлей, — всем этим занимались женщины.       — Здесь вдовы и те, чьи мужья работают в шахтах. Здесь, и ещё на севере деревни, — пояснил Мин. — Условия не лучшие для скотоводства, но благодаря стойкости этих женщин, дети в нашей деревне по утрам выпивают стакан молока и завтракают яичницей, а в обед или ужин получают сосиски к почти пресному супу.       — Как же так? — севшим голосом произнёс пастор.       Настроения объяснять у Мина не было. Да и уверенности, что он донесёт реалии жизни беженцев до европейца, выросшего в уже окрепшем городе, тоже. Здесь каждый трудился ради процветания деревни, потому что понимал одну печальную истину — отсюда не выберутся ни они, ни их дети, и им выбирать, станет это место в будущем Раем или останется Адом. Общими усилиями они двигались к первому. По крайней мере, Мин в это верил.       Объяснять и не пришлось — в их компанию ворвался юркий ветерок, зачем-то принявший образ маленькой девочки.       — Ма-ам, смотри! К нам пришёл мистер Мин! Мистер Мин, хотите купить молока? А мяса? А яиц? — она прыгала вокруг помощника шерифа, останавливаясь только затем, чтобы кинуться новым вопросом. Тут её взор уловил ещё одного человека. — А это кто? Гость? Или преступник? Нет, мистер Мин не стал бы вести преступника через ферму. Я права, мистер Мин?       — Мей, остановись — ты не даёшь ни на один вопрос ответить, — устало выдохнула женщина.       Мин прекрасно знал, как нелегко в последнее время приходится Ли Инь, и потому сильно удивился, став свидетелем её невероятной пробежки. Безусловно, сил ей придало беспокойство за беспечное дитя.       — Вы уж простите её за бестактность, — вопреки словам Ли улыбнулась.       — Нет нужды извиняться, — всё же ответил Мин. — Ей всего десять лет, и она, как и положено в её возрасте, очень энергичная. Я это хорошо знаю, — они обменялись понимающими взглядами. — Мей, этот человек, которым ты интересуешься, хочет стать нашим новым пастором. Мы прошли через церковь, а теперь сокращаем путь. К сожалению, сегодня я ничего не куплю, но в качестве извинений могу предложить прогуляться с нами, — обратился Мин к девочке.       — К самому мистеру Чону? — глаза той заискрились восторгом.       — К самому мистеру Чону, — подтвердил Мин. — Только без разрешения миссис Ли я тебя взять не могу. Так что давай-ка у неё спросим…       Две пары внимательных глаз устремились на женщину. Та и бровью не повела.       — Юная миссис Мей сегодня помогает с уборкой, так что как-нибудь в другой раз, — уперев руки в худые бока, отрезала Ли Инь.       Девочка, сокрушённо вздохнув, побрела к дому подбитым зайцем. Закатив глаза, Ли поклонилась Мину и нагнала Мей. Короткая немая сцена, начавшаяся надутыми детскими губами, закончилась шутливым подзатыльником. Энергия в полном объёме вернулась к Мей, и она обернулась, чтобы помахать на прощание, заодно одарив широкой от уха к уху улыбкой. Мин помахал в ответ.       — И эта девочка тоже работает? — спросил пастор Джон. Глаза его уже стали темнее грозового неба.       — Не работают только мёртвые, — не вдаваясь в подробности, ответил Мин. — Идёмте.       Возражений не было. Мин двинулся вперёд быстрее обычного, не заботясь о том, поспевают ли за ним. Впрочем изредка притормаживал и оглядывался через плечо. Отставая большее на пять шагов, пастор следовал за ним — вернее, за звуком шагов. Подбородок его почти касался груди, а плечи расправились настолько неестественно, что казалось, будто ими он держит небеса. А может, так оно и было. По себе Мин знал, каково это, когда вера ползёт трещинами, и мог согласиться, что тогда сами небеса обрушиваются на плечи. Ему стало нестерпимо жаль пастора Джона, такого большого и могущественного с виду, но такого маленького и бессильного внутри. Весь внешний лоск того испарился, и теперь Мин чувствовал себя взрослее и мудрее его. А ведь всего час назад было наоборот…       Опомнившись, Мин достал часы из нагрудного кармана. Пять часов и двадцать четыре минуты. Всё же не стоило идти к церкви. Выдохнув сквозь сжатые зубы, он убрал часы обратно в нагрудный карман и обернулся к пастору.       — К сожалению, сегодня мы успеем посетить только ещё одного жителя и вряд ли задержимся. Это наш доктор, поэтому запомните, где находится его дом. При желании можете побеседовать с ним, но завтра, — не дождавшись никакой реакции на свои слова, Мин повысил голос: — Вы меня слышите? — только тогда пастор Джон поднял на него взгляд. — Я сказал, что мы сейчас идём к доктору. Зовут его Квон Джисон, но все привыкли обращаться к нему доктор Джисон или мистер доктор.       — А почему не доктор Квон? — поинтересовался пастор.       — Потому что такова воля жителей, полагаю, — уклончиво ответил Мин. — Его дом уже недалеко, но давайте ускоримся.       Говорить, что у доктора Джисона есть взрослая дочь, которая пошла по стопам родителя, он не стал, предположив, что факт существования доктора Юны или миссис доктора станет разрушительным ударом для и без того поколебавшегося взгляда на мир пастора Джона.       Дом доктора Джисона ничем не отличался от остальных: те же тёмные каменные стены, два этажа и красная черепица на крыше. Единственное, что можно было с натяжкой назвать знаком престижа, — располагался он на главной улице. С натяжкой, потому что распределение жилья подчинялось логике. Доктор жил в самом центре на главной улице, чтобы любой житель смог его найти, а время, затрачиваемое на путь, не отличалось ни для северной, ни для южной частей деревни. В остальном, ничем не примечательный дом.       Мин постучал в дверь три раза, и тут же послышались шаги. Заскрипел засов, затем петли, и вот перед ним оказался невысокий мужчина с живыми глазами под тяжёлой оправой очков. Взгляд его скользнул на пастора Джона, но не задержался там и на секунду — вернулся к главному посетителю. Кивнув, доктор Джисон ненадолго скрылся, а когда появился вновь, протянул металлическую коробочку Мину.       — Вот то, о чём вы просили. Вакцина в двух экземплярах.       — Премного благодарен, доктор Джисон, — одними краешками губ улыбнулся Мин. — Как ваше самочувствие?       — Какое самочувствие может быть у такого старика? — вместе с улыбкой на лице доктора проступили короткие морщинки-лапки у глаз. — Поясницу стреляет, пальцы дрожат, колени скрипят. Зрение не ушло, и то радость. Но спасибо, что интересуетесь.       — Если что-то понадобится, сообщите. И я не только работу имею в виду, — подмигнул Мин.       — Что люди скажут, если я попрошу полицию найти хорошего мужа для своей дочери, — рассмеялся доктор. Тут же лицо его сделалось до боли обеспокоенным, и он, словно разом лишившись вкуса жизни, произнёс: — Присмотрите за ней по возможности. Но и о себе не забывайте, — сил ему хватило, чтобы выдавить слабую улыбку. — Удачной ночи.       Положив руку на плечо доктора Джисона, Мин ответил:       — Обещаю, сегодня ночью не будет ни одного происшествия, которое мы бы не смогли пресечь. И даю слово, что ваша дочь будет в безопасности. Отдыхайте.       Сейчас помощник шерифа, Мин Юнги, как никогда был благодарен пастору Джону за то, что тот хранил молчание, отрешенно наблюдая за происходящим. Будь он заинтересованнее, говорить стало бы значительно сложнее.       — Болезнь доктора не опасна? — спросил пастор, только они удалились от дома на достаточное для такого вопроса расстояние.       — Нет, — в голос Мина прокрались нотки недовольства. — Доктор Джисон провёл осмотр, поставил диагноз, прописал лекарство и всё сам себе. Сказал, что его болезнь зовётся возрастом. Симптомы, кроме тех, которые он назвал — раздражительность и ощущение тотального одиночества. Поэтому я и спросил его о самочувствии.       Дальше эту тему не развивали.       Небо начало стремительно темнеть. Будь оно безоблачным, в спину бы ударили последние солнечные лучи. Но слипшиеся облака позволяли проскочить разве только тусклому нимбу. Светлый проблеск в грязно-серой массе. Возможно, это было уже не солнце, а луна — Мин особого внимания небу сегодня не уделял и не знал, в какой его части должна появиться ночная гостья. Впрочем на неё всё равно не получится полюбоваться.       Бдительные фонарщики зажгли огни, когда они были уже на подходе к воротам. Подчинённые, заметив Мина, поклонились и отворили те, пропуская к главному зданию всей их деревни — полицейскому управлению. Всего один этаж над землёй, потому что основная часть уходила глубоко в недра. Под землёй находилась тюрьма, где преступникам предстояло провести остатки своих дней. Там они обретали свой истинный облик — исхудалые, с облезшими волосами и выпавшими зубами, полуслепые, но вздрагивающие от каждого звука одичалые животные, которым нет места среди людей. Такова справедливость деревни. Такова воля Чона.       — Нам сюда, — нарочито громко произнёс Мин. Ещё бы немного, и ворота закрылись бы перед самым носом пастора.       Пусть полицейское управление и являлось главным зданием, материалы, из которого оно построено, оставались всё те же — серый камень и красная черепица. Ни снаружи, ни внутри ни намёка на роскошь. Только необходимый минимум для работы.       Мин уверенный шагом повёл в конец коридора, а потом свернул направо. Ударил костяшками по двери один раз, и тут же открыл сам.       — Мистер Мин, вы опоздали на тринадцать минут, — послышалось вместо приветствия.       За столом, заваленным бумагами сидел молодой мужчина. Из-за огня керосиновой лампы казалось, будто в его взгляде плещется раздражение. Впрочем на губах расплывалась игривая улыбка, свойственная заядлому спорщику, который знал, как оно случится. Мужчина поднялся из-за стола и подошёл к пастору.       — Шериф Чон или мистер Чон — как вам угодно. Рад приветствовать вас в нашей скромной деревне и выражаю надежду, что вам здесь понравится.       Пастор Джон не знал, как ему стоит ответить, и вместо этого коротко кивнул, натягивая любезную улыбку. Взгляд Чона вспыхнул жёлтым пламенем — отсвет от керосиновой лампы. Но на сей раз он действительно был раздражён. Губы плотно сжались, а на переносице появилась угрожающая складочка. Как повести себя в такой ситуации, знал только Мин, но он не успел ничего предпринять. Открылась дверь в смежную с кабинетом шерифа комнату. Не переступая порог, молодая женщина, лицо которой сейчас почти сливалось с блузой, цвета молока, посмотрела прямо на него и произнесла всего одно слово:       — Вакцина?       Не тратя время на слова, Мин передал металлическую коробочку. Та приняла её, коротко поблагодарила и скрылась за дверью. Сердце Мина бешено колотилось. В голове бил набатом всего один вопрос: «Заметил ли?»       К несчастью, опасения подтвердились. Чемодан пастора Джона ударился об пол и подскочил. Это стало сигналом. К моменту, когда чемодан вновь коснулся пола Мин уже стоял за спиной пастора и крепко держал занесённую руку. Ещё не до конца понимая, что к чему, тот пытался высвободиться и указывал револьвером на запертую дверь.       — Вы не понимаете, кто это? — вопрос отскакивал шипением змеи — хватка Мина была подобно стальным тискам.       — Нет, пастор Джон. Это вы ничего не понимаете, — ответил Чон.       Только сейчас серо-голубые глаза пастора, до сего момента, напоминавшие две грязные лужи или наполненное смогом облачное небо, разделённое надвое, прояснились и стали по-младенчески чистыми. Он собрал все свои силы, чтобы направить револьвер на шерифа. Теперь-то ему было ясно, что жёлтое пламя — никакой не отблеск от керосиновой лампы. Это природный цвет глаз оборотня, чувствующего приближения полнолуния.       Раздался выстрел и леденящий душу звериный вопль.       Очнулся пастор Джон в другом помещении. Перед ним возвышалась каменная стена, переходящая — насколько он мог видеть — в потолок. Пол не вносил разнообразия. Пастор попытался пошевелиться, но тут же скривился, в раз осознав тщетность сего действия. Его рука сломана, да к тому же привязана к спинке стула в трёх местах. Здоровая же рука покоилась на бедре.       Видимо, за ним всё это время наблюдали, поскольку как только он успокоился, раздался металлический скрип. На губах пастора Джона застыла невесёлая улыбка — отпали все сомнения насчёт того, что это за помещение.       — Лучше бы вам рассказать мне всё честно. Юнги же предупреждал насчёт этого, да?       Чон обогнул стул справа и встал напротив пастора. Тот стиснул зубы и поднял голову, чтобы взглянуть в ненавистные жёлтые глаза дьявольского отродья.       — Не хотите говорить? Что ж, тогда скажу я, –тЧон поднял руку и принялся загибать пальцы. — Первое — ваше имя настоящее. Только вот фамилию вы от нас умолчали, мистер Лейнсворт. Спасибо документам в чемодане, не то бы мы так её и не узнали. Второе — вы действительно пастор. Заняли место своего отца, когда тот проиграл холере. Только вот это не единственная ваша работа. Отсюда вытекает третье — вы квалифицированный охотник на оборотней. Даже считаетесь одним из лучших, если верить слухам, кои мы исправно получаем из города. Из реакции на особого пациента за дверью вытекает четвёртое — причина вашего визита. Вас послали сюда уничтожить сбежавшего оборотня. Возможно, в планах было также набросить на нашу шею цепь, но это уже просто мои догадки. И пятое — вы грязи на сапогах не стоите, поскольку хотели застрелить израненного ребёнка.       Пастор Джон рассмеялся.       — Ребёнок? Этот ребёнок может убить голыми руками. Впрочем кому я это сейчас говорю? Такому же дьявольскому отродью?       — Поэтому я и сказал, что тот, кто ничего не понимает, — вы.       Отмерив расстояние от стены до стены своими шагами, Чон снова остановился напротив пастора и взглянул на него в сомнении. Потом всё же продолжил:       — А понять вам придётся. Видите ли, когда-то давно европейцы оставили азиатам в подарок такой вот ген. Как охотник, вероятно, знаете, что конкуренция у сущностей сильная? — пастор Джон скептически улыбнулся. — Нет? Странно… Верить или нет — выбор ваш, но нас быстро изгнали. Там сохранялся баланс сил, пока мы не появились, так что решение справедливое. Многие из нас уплыли со следующим же кораблём. Сюда, в Америку.       — Другими словами, здесь все оборотни, — подвёл итог пастор.       — Не совсем, — покачал головой Чон. — Вы, уж пожалуйста, не перебивайте, — он продолжил. — В связи с тем, что матросы были людьми, мы узнали, как странно этот ген может проявляться. Среди нас появились полукровки. Они, по сути, люди, но не обращаются из-за укусов. Юнги, к примеру, такой. Дальше комбинация генов сыграла так, что у нас начали рождаться и самые обычные люди. Кто-то здесь остался, кто-то отправился на родину. Наверное, интересно, как мы определяем, кто есть кто? — ответ ему был не нужен. — Кровь. Доктор Джисон определил, что тельца оборотней и полукровок отличаются от людских. До него, слышал, осечки были… Кстати, ещё вакцина! — плечо шерифа дёрнулось вместе с мыслью. — Это переработанная кровь сильного оборотня. Позволяет быстрее залечивать раны другим оборотням и полукровкам, а ещё оберегает последних от первых. Но это не всегда нужно. Должно быть, для вас это новая информация — многие оборотни отлично себя контролируют.       Оцепенение поглотило желание перебить. Пастор Джон, с детства впитывавший все особенности оборотней, о таком слышал впервые. Немыслимо! Чтобы дьявольское отродье, управляемое луной, вдруг оказалось способно контролировать себя? Этого просто быть не может!       — Час ночи, пастор… Не контролируй я себя, вы были бы уже час как без сердца в груди, — ответил на немой вопрос Чон.       — Но… как?       Во взгляде искреннее непонимание. Так смотрит ребёнок, впервые столкнувшись с несправедливостью мира. Чон пытался собрать остатки терпения, чтобы объяснить. И провалился… Глухо зарычав, он обогнул стул, на котором недвижно сидел пастор Джон, и двинулся прочь из камеры. На выходе всё же замер.       — Это вы на собственном опыте поймёте, — обернувшись, бросил Чон через плечо.       На собственном опыте… Эти слова заставили сердце пастора Джона биться в такт резвым удаляющимся шагам. Он повернул голову к сломанной руке и закричал — настолько отчаянно, что крик, который вырвался из его груди, когда Мин выгнул несчастную конечность в обратную сторону, сейчас показался бы звоном ручья. Кости предплечья шевелились, стремясь выстроиться так, как-то заложено изначально. Всё уже было ясно, но пастор Джон повернул голову ещё немного и скосил взгляд на пол. Позади него лежал пустой шприц, и судя по следам, не так давно в нём находилась кровь. Кровь оборотня.       Чон вернулся в свой кабинет, где его дожидался Мин. На вопросительный взгляд того никак не отреагировал. Подошёл вплотную и сгрёб в охапку, с наслаждением прикрывая глаза. Вздохнув, Мин обнял своего шерифа в ответ. Так, ощущая сердцебиение друг друга, они простояли с минуту. Только хватка ослабилась, Мин выпутался из объятий и обеспокоенно посмотрел в глаза.       — Жив пока, — ответил Чон. — И будет жив, если не застрелится. Пули-то у него серебряные… — он вновь развёл руки, желая заключить в объятия, но получил отпор. — Что? Тебе какой-то старик важнее меня?       — Нет, не в этом дело…       — А в чём же тогда? — Мин невольно сглотнул, заметив, как сильно сияют жёлтые глаза. — Я ему жизнь сохранил только по твоей просьбе. Так может объяснишь, наконец, зачем он тебе?       — Не мне. Нам, — последовал быстрый ответ.       Затишье, и мгновенная буря. Кабинет сотрясло, словно раскат грома, глухое рычание. Понимая, что говорить сейчас бессмысленно, Мин сам прижался к Чону и увлёк его в поцелуй. Тот тут же перехватил инициативу, жадно впиваясь в губы, будто жить без них не может. Пульс обоих участился в равной степени, и сердца бились, как единое. Вскоре Мин почувствовал, как его настойчиво сдвигают к столу. Похлопав Чона по спине, он прервал поцелуй и встревоженно прошептал:       — Доктор Юна ещё за стеной!       — Ей за тридцать и она лояльная — поймёт, что к чему, и промолчит, — прорычал Чон, но всё-таки отстранился.       Как раз дверь в смежную комнату открылась. Доктор Юна не вышла — выпала из неё. Склонилась к полу и сдавленно заплакала. Кабинет погрузился в мрачное молчание. Можно было не говорить ничего, но доктор Юна нашла в себе силы, выпрямилась и ровным голосом отрапортовала:       — Минато Юкио. Время смерти — час тридцать пять.       — Вы сделали всё, что возможно, — прикрыв глаза, произнёс Мин. — Если хотите, я попрошу одного из своих подчинённых, чтобы он сопроводил вас домой.       — Боюсь, сегодня я не смогу сдержаться и открою дверь, — еле слышно ответила она.       Это чувство Мину было хорошо знакомо. Многие оборотни умеют себя контролировать — не отлично, как сказал Чон пастору Джону, но достаточно, чтобы не причинять серьёзного вреда окружающим. Многие, но не все. Его детство тоже включало бессонные ночи полнолуния у двери, ведущей в подвал, и разговоры с матерью, которые прерывались, стоило стрелке перескочить отметку в двенадцать. Тогда в ней просыпался зверь, и Мин закрывал уши, лишь бы не слышать слёзные мольбы и оскорбления в свою сторону. А потом наступала следующая фаза. До сих пор он не понимал, как дверь выдерживала такой напор.       Поэтому Мин понимал опасения доктора Юны. И поэтому уважал самоотверженность Ли Инь — выдержать ночь полнолуния, когда близкого человека будто подменяют, не каждый в силе. Особенно, если речь о первом полнолунии. Способа определить, насколько оборотень может контролировать себя, ещё не нашли. А значит, оставался соблазн всё же открыть дверь в подвал.       — Я пойду домой, — решила доктор Юна. — Попрошу мистера Асино, чтобы он проводил. Можно, я попрошу именно его? — Мин кивнул. Она наконец поднялась на ноги, протёрла щёки тыльной стороной ладони и постаралась улыбнуться. — Удачной ночи.       В этих словах не было никакого намёка — обычное в их деревне пожелание не сойти с ума или сойти, но так, чтобы другим не навредить. Их говорили все и всем. Полукровки оборотням. Оборотни полукровкам. Даже люди получали то же самое пожелание. И пусть Мин это понимал, всё равно смутился и позволил щекам окраситься в цвет внутренней стороны мантии. К счастью, доктор Юна уже не смотрела на него — она неверным шагом продвигалась к двери в коридор.       Только та за ней закрылась, Чон осуществил своё намерение и прижал Мина собой к столу. Бумаги водопадом осыпались на пол, только тот выставил вперёд руки, желая обрести опору.       — Ночи полнолуния — ночи, когда должно делать всё, что угодно, лишь бы не сойти с ума, — шептал Чон в миллиметре от шеи. К своему стыду, Мин чувствовал, как по коже бегут мурашки от горячего дыхания на нежной коже, а ноги подкашивается только из-за не скрадываемого одеждой трения чужой возбуждённой плоти о его зад. — Но как быть, если я схожу с ума по тебе?       — Хосок… Ты всё равно до утра трезво мыслить не сможешь, так что не пытайся напрягать то, что работать не должно, — съязвил Мин.       Возражений не последовало. С несоответствующей состоянию осторожностью Чон распутывал шнуровку корсета. Медленно, стараясь не навязать лишних узлов неловким движением и не разорвать те в порыве пульсирующего под кожей раздражения, так некстати придающего сил. И добился успеха: корсет спал на стол. Задрав рубаху Мина, он опустился к лопатке и поставил свежую метку. Кабинет наполнил первый несдержанный стон. Чон прикусил губу, сам готовый выть от животной похоти. Судорожно выдохнув, он прохрипел:       — Тебе придётся разобраться со шнуровкой — ещё на две меня не хватит.       Беспрекословно Мин подцепил узел на своих галифе и развязал. Готов был развернуться и помочь Чону, но тот справился сам, на том растеряв остатки терпения. Ткань натянулась, но выдержала. Впрочем уверенности, что она переживёт эту ночь, не было. Стреноженный Мин опустился локтями на стол, удерживая равновесие, и рефлекторно расслабился, когда почувствовал головку. Вошёл Чон без подготовки. Новый стон вместил в себя отголоски боли и нетерпения.       — Расслабься ещё немного, — прорычал Чон, накрывая рукой вставший член Мина.       Ответа не последовало, но колечко мышц ослабило хватку, позволяя войти глубже и задеть простату. Охнув, Мин выгнулся, оставляя следы ногтей на столешнице.       — Да, так… Ещё чуть-чуть…       Рвущийся наружу зверь вступал в спор с человеком. Жажда обладания, настолько же сильная, насколько и желание не навредить сводила Чона с ума. Его жёлтые глаза неистово горели, и огонь в керосиновой лампе блек на их фоне. Ядовитые чувства снедали самую душу, но человек пока побеждал. Уже не терпение, а воля заставляла ждать, пока Мин привыкнет. И только бёдра того подались назад, Чон сорвался с цепи. Новая метка впилась кровавым следом в основание шеи, а затем по ней прошёлся влажный язык. Стоны Мина будоражили, провоцировали создавать новую порцию смешанного с болью наслаждения. Кусал Чон отчаянно, в какой-то степени сожалея, что не может обратить своего возлюбленного и подарить ту же нестерпимую жажду, кою он ощущает сам. Но в то же время радуясь, что хоть один из них всегда остаётся в трезвом уме.       Мин же чувствовал, что луна влияет и на него. Двигался быстрее, стонал громче и яростно давил в себе порыв сдавить до хруста ладонь Чона, что так кстати оказалась рядом. А лучше оставить царапины на спине. Разодрать кожу так, чтобы остались шрамы — хотя бы на неделю… нет, даже на три дня! Мин корил свою природу: за то, что вынуждает подчиняться силе, за то, что в присутствии Чона рождает рискованные желания, за то, что сводит с ума. И превозносил её за то, что та проявляется к единственному в этом мире человеку, которому он не желает перечить.       — Хосок… — простонал Мин, пленённый благодарностью к судьбе. — Я люблю тебя…       В ответ рычание, еле складывающееся в слова. И всё же если прислушаться, возможно разобрать, но Мин и без того знал ответ — чувствовал своей природой.       — Я тебя тоже…       На рассвете они спустились к камерам. Не без удивления Мин отметил, что в этот раз оборотней, решивших спрятаться от мира за решёткой, меньше. В груди колыхнулось опасение, что ночью кто-нибудь пострадал, но оно тут же рассеялось под лучами логики — если бы что-то случилось, за ним бы отправились подчинённые. И им с Чоном пришлось бы остановиться…       Пользуясь моментом, Мин чешет спину, что, кажется, сплошь усыпана метками. Зуд забрался под кожу настолько глубоко, что хотелось снять ту на время, чтобы с корнями его вырвать. Чон виновато опустил взгляд, на что Мин только хмыкнул — упрекать своими действиями он не собирался. Поэтому, когда перетрудившийся возлюбленный неуверенно посмотрел в его сторону, застал улыбку без намёка на сарказм. Ободрившись, Чон бегло поцеловал Мина в щёку, за что заработал шутливый тычок в бок.       Но за десять шагов от камеры, в которой сидел пастор Джон, лица обоих омрачились серьёзностью.       — Говорю я, — шёпотом предупредил Чон. И близко не приказ, но отчего-то Мину не хотелось противиться.       Камеру открывал тоже Чон, хотя об этом речи не шло.       Как и ожидалось, пастор Джон освободился от пут. И похоже, бросаться на них не собирался. Мин вообще усомнился, что тот жив, поскольку скрюченное тело привалилось к стене и не двигалось. Казалось, даже грудная клетка не вздымалась. К счастью, это было не так.       — Пастор Джон, вы в порядке? — спросил Чон.       — А вы как думаете? — неохотно ответил пастор. Должно быть, тут же возненавидел себя. И в попытке сохранить хотя бы крупицу гордости он до крови прикусил сухую губу. Но бессмысленно — вопросы обратившего нельзя проигнорировать. — Я стал тем, против кого сражался всю жизнь. Конечно, не в порядке! Я уничтожен. Уже не Джон, не пастор и тем более не Лейнсворт. Я никто.       — Благодарю за развёрнутый ответ, пусть искренность и дана вам моей кровью. А теперь скажите, как прошла ваша первая ночь полнолуния.       — Пытался покончить с собой. Не получилось…       Чон нахмурился и приблизился к пастору. Рука Мина тут же легла на эфес сабли — единственного в этом замкнутом пространстве оружия, что содержит серебро. Но осторожность оказалась лишней. Пастор Джон проявлял ещё большее смирение, чем раньше, и позволил внимательно осмотреть себя. Не найдя ни намёка на ранение, Чон спросил:       — Как?       — Вытащил сердце, — уголки губ пастора приподнялись, и он продемонстрировал разрыв на вороте, прятавшийся за спиной. Там же оказались и пятна крови. В каком-то инстинктивном стремлении скрыть следы преступления пастор Джон вывернул рубаху наизнанку и надел задом наперёд. Только забыл, что и Богу, и обратившему всегда доступна истина. — Вы говорили правду — оборотни могут контролировать своё поведение. Я испытал это на себе.       — Больше никаких попыток самоубийства, — приказал Чон.       На миг глаза пастора Джона вспыхнули жёлтым, но тут же приняли родной серо-голубой цвет, который сейчас пачкало отчаяние. Отказать он не мог.       — Понял…       Услышав это, Чон развернулся и вышел. За ним и Мин. Поднимались в гнетущей тишине, но даже начать разговор не могли. Всё казалось неправильным, ущербным и убогим — больше всего это касалось их решения насчёт роли пастора Джона. В первую очередь, Мина. Он придумал обратить того против воли, чтобы отнять свободу выбора и его же словами успокоить город. Чон же решил, что тот, как иронично бы ни звучало, годится на роль нового пастора. Их обоих терзали сомнения. Но пути назад уже не было.       Только оказавшись под защитой стен своего кабинета, Чон заговорил:       — Выглядишь недовольным. Будто бы даже не удерживал меня вчера от, как ты выразился, необдуманных решений, — саркастичность не сработала, и он сменил тон. — Беспокоишься, что повторится история Ци Хуна?       Имя вызвало у Мина приступ тошноты, хотя он думал, что усвоил из произошедшего урок и плотно закрыл крышку гроба преступлений этого человека. Напрасно даже допустил такие мысли. Образ прошлого пастора преследовал его вчера весь день. А теперь он услышал плач Охары Акари, несостоявшейся жертвы, которая повисла на его руке, пачкая перчатку и рукав соплями, и всё повторяла: «На холме… На холме…» Семь девочек, чьи сердца, залитые уксусом, хранились в крипте. И Ци Хун — их пастор, который отправился в город, чтобы проникнуться западной религией. В это ни один житель не мог поверить. Даже когда Ци Хун сознался. «О чём вы печалитесь? Их участь была бы хуже, позволь я им вырасти в безмозглых женщин и обзавестись потомством», — сказал он с искренним изумлением, будто бы это само собой разумеющееся. Выяснять причины помешательства пастора Мин не стал, и как только тот указал места в лесу, где захоронены тела, выместил на нём весь свой гнев. Чон тогда и словом не обмолвился. Сделал вид, будто ничего не произошло, а жителям через неделю сообщил, что Ци Хун скончался от чахотки, обострившейся в заключении. Возможно, если бы эта страшная болезнь меняла тело так же, как и лёгкие, названная причина стала бы не такой далёкой от истины.       Вряд ли пастор Джон повторит путь Ци Хуна. Мин это понимал. Но всё равно боялся, что отравленная городом душа способна на ужасное. Ибо иных объяснений поведения Ци Хуна у него не было.       — В легендах говорится, что оборотни лакомятся сердцами. Хотел бы я посмотреть на человека, который придумал эту… ересь, — немного погодя всё же ответил Мин. Он пытался сохранить невозмутимость, но голос предательски дрогнул на последнем слове. Губы ещё растягивались в улыбке, но по щекам заскользили слёзы. — Это моя вина… Я должен был лучше выполнять свою работу… — его голос стал тише дыхания.       Без слов Чон обнял Мина со спины. Словно желал забрать всю боль, стать непробиваемым щитом и закрыть от всего мира. Близкий. Любимый. Единственный… Мин столько бы отдал, чтобы прижаться в ответ, раствориться в поцелуе и доверить своё бессилие ему. Многое, но только не их жизни. Пока луна правит ночью, они могут сколь угодно наслаждаться обществом друг друга, списывая всё на её влияние: зверь внутри проснулся, и ему не писаны человеческие законы. Но только ту сменяет солнце, любые отговорки обращаются пеплом. Мин знал, что тогда придётся предстать перед судом жителей, пусть преданных, но не приемлющих иных отношений, кроме как тех, что складываются между мужчиной и женщиной. Поэтому прячет метки, поэтому избегает оставлять следы на Чоне… И с нетерпением ожидает, когда луна снова заявит свои права.       Мин отстраняется и, полностью подавив эмоции, убегает от дальнейших обсуждений:       — Опрошу подчинённых. Нужно искоренить любую, пусть даже малейшую вероятность повторения этой истории.       И порывается сбежать. Всё же у него обязанности, график, которому должно следовать неукоснительно, а вчера он его нарушил: не организовал путь до деревни возможным беженцам из Азии. Оставалось лишь уповать, что они нашли, где переждать полнолуние и не создали проблем. Уповать и делать всё, сейчас от него зависящее. Потому Мин спешил. Но слова Чона заставили его ноги прирасти к полу.       — Ци Хун был самым страшным оборотнем из нас. Истинным человеком. На него не влияла луна, даже полная. Он не испытывал гнева, который ночами терзает нас и который мы стараемся вылить более или менее приемлемыми способами. Не будь свидетеля, никто не смог бы его разоблачить.       В горле Мина вновь образовался ком, а метки на шее и спине загорелись адским пламенем. И всё же он смог произнести:       — Пастора Джона оставляю на вас. Клянусь, что втолкую ему правила, как только вернусь.       Ноги всё-таки оторвались от пола и понесли к выходу. Шаги, подобные граду, такие привычные всем жителям их скромной деревни, нарушили возникшую тишину. Мин не намеревался останавливаться больше. У него есть долг, который ни при каких обстоятельствах не должен быть отброшен. И в первую очередь он касается любви всей жизни — Чона Хосока. Как бы тяжело ни было, они обязаны держаться в рамках, пока на небе не появится луна. А до тех пор доступны лишь одни отношения — отношения шерифа и его помощника.       «Похоже, обетованный Рай ещё далеко… По крайней мере, для нас с Хосоком», — мысленно заключил Мин, пересекая ворота полицейского управления.