Последний раз

      Грохот от распахнувшейся двери ибу прервал докучавший разговор с незнакомцем. До того заходившееся где-то в горле сердце, казалось, поднялось ещё выше, мешая дышать. Охотники. Вооружённые и опасные, как пустыня, немилосердная и требующая жизни уставшего путника. Свист клинка в разряженном воздухе, запах трав и мазей, спирта и смолы, крови… Рэймсс мотнул головой, ловя в поле зрения Эву, понимая, что помощь ей может обернуться его гибелью. Руки резко похолодели в момент принятия решения. Он уже было дёрнулся к месту, где она стояла, но вынужденно увернулся от дёргающегося и хватающегося за горло охотника, повалившегося прямо перед черномагами. Амен, бросившийся в сторону второй шезму, исчезающая за подоконником тень от накидки в сопровождении того красноволосого, Исфет, как погано! Рэйм же своими же губами обещал, что позаботится о ней, но был далеко, не закрыл собой и не увидел, успевает ли Эва уйти от погони.       Инстинкты шезму приказывали обоим бросаться в разные стороны, подобно крысам, учуявшим тепло факела в подвале. Разум твердил бежать без оглядки, сердце стучало уже будто бы между ушей, заливая глаза красной пеленой страха и…ярости. К брату, который подписал их на это задание несмотря на слишком большой риск, к охотникам, один из которых (и жаль, что только он) лежал перед ним, пачкая черной кровью полы дома Анубиса, к себе. Трус!       Услышав, как под тяжёлой ступней где-то справа хрустит стекло, Рэймсс рефлекторно шагнул назад, уходя из-под изогнутого охотничьего клинка. Пытавшийся развернуться вооружённый мужчина полетел вниз, получив сандалией куда-то в район солнечного сплетения, сбив с курса ещё одного, спешившего на помощь. Спина столкнулась со стеллажом, благо, без содержимого на открытых полках, иначе удар пришёлся бы еще и по голове. Ноги, стремящиеся к внутренней лестнице, найденной Эвтидой, предательски скользили по стеклянной крошке, и это минимальное промедление дало шанс одному из псов эпистата схватиться за край накидки. Ткань натянулась, не думая лопаться, пока тот, что пытался сорвать с Рэйма обличие шезму, с усилием тащил его от дверного проёма.       «Уважение к мёртвому — первое, чему должен научиться будущий некромант. Ни в коем случае нельзя показать пренебрежения к тленной плоти или бессмертной Ка — иначе не только не получится выполнить заказ, но и самому можно стать объектом гнева умершего» — всплывшие в памяти строчки из гермопольского папируса как нельзя кстати промелькнули в голове черномага, вывернувшегося внутри собственного облачения и с размаху опрокинувшего стоящий на подставке саркофаг. В горячке погони шезму не обратил внимания, успели ли положить туда замотанное в засмолённые бинты тело, но звук, с которым обитое железом последнее пристанище рухнуло на пол, был поистине выдающимся. Вслед Рэймссу летели проклятия, неясно, попал он тому охотнику по руке или нет, но вряд ли сейчас нашлось бы время разбираться. Повторных грохот сказал о том, что проход к лестнице был разблокирован, а потому юноша ускорился, перемахивая на последних ступенях через перила и устремляясь в темноту, надеясь на отсутствие воинов у всех выходов.       Шум погони отступил не сразу, и лишь поняв, что оказался в полной безопасности, Рэймсс позволил себе выпрямиться и оглядеть себя. Ни порезов, ни ссадин на видимых частях тела. Коса, предусмотрительно оставшаяся лежать на спине, а не перекинутая через плечо, покоилась под накидкой, а потому не могла стать приметой, по которой его опознают, украшения и всё иное, что могло слететь во время побега, он заблаговременно снял. Каким-то чудом на балахоне отсутствовали следы крови, а потому по её запаху найти черномага не смогут. Что до тлена и различных смол, используемых при бальзамировании, их душок перебивался элементарным дымом от костра или жаровни. Сам он выжил и оторвался, но разум агрессивно стегал его виной, что прошло уже больше часа, а о судьбе Эвы ему не было известно ровным счётом ничего. Сначала с клинком у шеи подтвердил мысли эпистата относительно находящегося в поселении шезму, потом не отговорил брата от заказа, теперь не уберёг и оставил Эвтиду наедине с опасностью и тем подозрительным Апопом, который без какой-либо эмоции зарезал живого человека. Сам Рэймсс думал, что, угрожай ему опасность, то он оттягивал бы момент кровопролития до последнего, но сегодня юноша усомнился в том, что не сможет поднять руку и забрать чужую жизнь. Только не в подобной ситуации, когда либо она, либо они. И если хоть волос упал с её головы, Рэймсс найдёт каждого, раздавит и не пощадит, а после регулярно станет осквернять их гробницы. Мысль о том, что он представляет в красках свою потенциальную месть, когда как все его поступки до этого показывали скорее неспособность что-либо сделать в критической ситуации, кольнула где-то в груди и вызвала горькую усмешку. Страшный-страшный черномаг, наверное, такие и прокляли Фивы по мнению охотников. Страшный-страшный Рэймсс… Проклинавший сейчас отнюдь не город.       Спешно сменив облик шезму на обычное одеяние и регулярно запутывая следы, юноша оказался перед храмом. Никого, мёртвая тишина, отчего самые тихие шаги отдавались эхом в коридоре. Рэймсс спешил как мог, но перед дверью привычного зала для практики замешкался. Боялся, что её поймали, а потому внутри никого нет, боялся, что её поймали, а потому внутри засада; едва ли меньше его пугала мысль о том, что он должен был после случившегося в ибу встретиться с ней глазами. Лишний раз обругав себя за малодушие, Рэйм приоткрыл дверь и с напускной смелостью шагнул внутрь. Свитки, чернильницы, перья… Эвтида. Живая, на вид здоровая, резко поднимающаяся со своего места и спешащая к нему. Даже ожидая как минимум жгучую пощёчину, черномаг расслабил плечи и слегка, будто для приближавшихся объятий, развел руки в стороны, а в следующее мгновение ощутил жар на своей щеке, но не от удара, а от прижавшейся к нему мокрой щеки. Ступор, длившийся ровно время падения одной песчинки в стоящих на столешнице искусно выделанных часах. Эва была ненамного ниже Рэйма, но всё равно встала на носочки, обхватывая руками его шею и прижимаясь так, будто он был единственным спасительным оазисом посреди владений Сета. До чего же ей, должно быть, страшно, если она позволила себе в его присутствии слёзы и всю эту сцену в минуту, когда к ним вот-вот могли нагрянуть, и как же близость в сей момент отличалась от той, какую он помнил перед домом Анубиса. Пальцы молодого человека нашли чужой затылок, предплечье другой руки вжало девушку в широкую грудь с такой силой, что неясно, чьи рёбра рисковали треснуть и раскрошиться быстрее. Сердце тем временем впервые за пару часов стало усмирять свой бег. Рэймсс чувствовал, как их дыхания успокаивались, смешиваясь на маленьком пятачке возле дверей. Вина потеснилась, пуская облегчение занять место рядом с собой. Юноша проглотил колючий ком в горле, не позволяя себе лишней слабости тогда, когда она искала в нём силы и поддержки. Прохладные пальцы в успокаивающем жесте скользили вверх и вниз по чужой спине, унимая слёзы. Стоя так Рэймсс обещал себе, что если судьба дала ему новый шанс, то он точно её убережёт. Не пустит в горнило, потушит печь, в которую раз за разом опускался её характер, ковавшийся такими ночами, как эта, и будет рихтовать свой собственный.       — Нет, — голос из высохшего горла звучал, как заскорузлые ржавые ножницы, — снова не сдержусь.       Вспомнился беззаботный день, когда они пили хек, укрывшись за плотно запахнутыми дверями. Сейчас же, как к той самой чаше, Рэймсс приник губами к её губам и целовал, как только мог. Как в последний раз.