Кажется, никогда

Переспелые сливы пахнут приторно-медовым. Тягучий сок стекает по пальцам и, кажется, капает на футболку. Артем цепляет зубами терпкую кожицу, пачкаясь еще больше. И Настя забавно цокает языком, втыкая нож в доску так, что от кончика, вошедшего в древесину, расползаются тонкие трещины. — Сколько можно?! — она смешно всплескивает руками, а потом упирает их в бока, закидывая на плечо расшитое полотенце. Артем залипает. Льняной сарафан глубокого лесного цвета, как будто сшитый из сосновых иголок, мха под ногами и листочков черники. Светлые волнистые волосы. Теплый улыбающийся взгляд. Он часто шутит, что его мечта, чтобы расплата за выигрыш в этой лотерее уже была в прошлой жизни, а не планировалась в следующей. Настя шутит, что отстрадает и в этой. — Сколько можно делать это в одиночестве? — парень хитро прищуривается, притягивает девушку за фартук с надписью «кто на кухне, тот и главный», мажет по носу липкими пальцами, ведет к губам. Настя уворачивается в последний момент и, чмокнув в щеку, сгребает дольки фруктов на уже раскатанное тесто. — Да Насть! — Цыц ну-ка, — девушка притворно хмурится и грозит пальцем, подхватывает форму, на ходу закидывая в печь несколько небольших поленьев. И Артему так тепло, что даже неловко от того, что он почти месяц отпирался проводить отпуск в родном Настькином селе в десятках километров от Пскова. Клацает заслонка. Настя открывает окно. Маленькую деревянную кухню сразу доверху наполняет густой воздух. Запах костра, палевых луговых цветов и бабушкиных роз под окнами, смолистых сосен, свежих грибов, зацветшей неподалеку реки. Артем вдыхает полной грудью, пытаясь прочувствовать каждую нотку. И не сразу замечает, что девушка уже вышла сидеть на крыльце. *** За спиной шелестит лес, перешептывается и затихает. Артем лежит на коленях у Насти. Она тихо играет на калимбе, иногда останавливаясь, чтобы мягко, едва ощутимо погладить его по волосам, массируя голову и накручивая прядки на палец. Артем, жмурится, как объевшийся кот, с усилием проводит пальцами по кружочкам, оставшимся от сучков и невольно думает о том, что эти ощущения надо как-то запечатлеть. Сфотографировать не только картинку, но и запах прогретого сентябрьским солнцем деревянного крыльца, звонкий щебет птиц и редкие протяжные вскрики кукушки, шершавые доски под подушечками пальцев. Настя думает о чем-то своем. Артем чувствует спиной, что дыхание девушки иногда сбивается. Но он молчит, только вслушивается в журчание инструмента. В голове сами собой всплывают строчки Уматурман, накладываясь на ноты. «Я помню чёрные края этой бездны Я помню пение живущих там вечно Я понял, что слова теперь бесполезны Я видел небо — оно бесконечно Кажется, никогда нам на планете этой не встретиться» Настя резковато дергает ногтями пластинки. Воздух вздрагивает и рябит на горизонте. Возле колонки, во дворах и в окнах домов напротив суетятся люди. И это создает стойкое ощущение, что жизнь замерла только для них двоих. Первой отходит Настя. Тихо вздыхает, трет руками глаза. Бережно откладывает калимбу и слегка пихает Артема в плечо. — Пойдем? Экскурсию тебе проведу. *** За избой начинается сад. Девушка робко замирает перед большой металлической аркой, полностью заросшей крупными лозами винограда. Маленькая Настенка с заливистым хохотом влетает в сад, хватается за арку, только вчера выкрашенную дедом, отталкивается, придавая себе ускорения, перепрыгивает через большую синюю лейку с отколотым носиком и врезается в бабушку. Зарывается в подол, обнимает, обхватывая руками и прижимаясь всем телом. Теплая морщинистая ладонь ложится на спину. Девушка почти извиняясь гладит проржавевшие петельки и завитушки. Оборачивается к Артему, показывая на арку рукой. — Это дедушка сам ковал с братом своим. Вон еще кресло такое же рядом с теплицами. В глубине буйства растительности поблескивают стеклянные домики. Настя испуганно жмется к бабушке. Темные, почти смолянистые тучи, заставшие их прямо в саду, то и дело вздрагивают таким грохотом, что тонкие стекла теплицы пронзительно звенят. Крупные косые капли хлещут со всех сторон. Кажется, даже до Насти уже добрались и текут по щекам. — Настена, тудыка глянька! Утром к грибам пойдем! Бабушка указывает пальцем на большую и низкую-низкую радугу. — Теплицы тоже при тебе дедушка строил? — Артем кладет руку на холодные запотевшие стекла, рисует маленькое сердечко и рожицу. — Не, — девушка легко отмахивается и очаровательно улыбается, будто таких глупостей не слышала очень давно, — они тут сто лет стоят, ну… сорок, как минимум. Бабушка всегда огурцы сажала, перцы и баклажаны. А помидоры ей почему-то не нравились. Артем кивает. Все это кажется очень далеким миром. Непонятным для человека, который все свое детство провел в душном колодце двора, гоняя мячи с пацанами. Но очень трепетным и ощутимо ценным, даже с учетом этого непонимания. Сад тянется и дальше, все гуще зарастая деревьями. Самые большие уже много выше теплиц. Крупные красные яблоки, местами склеванные птицами, очень манят. И Артем подходит ближе, чтобы потрясти ветки. На стволе едва виднеются тонкие шрамики. Парень быстро пересчитывает — семнадцать. — Деда, идешь или нет?! — девчонка в цветастом платьице нетерпеливо подпрыгивает, кружится вокруг молодой яблони, прячась за гладким стволом. Цветут бархатцы. Повсюду летают большие шмели, с трудом поднимая толстое полосатое тельце над золотистыми лепестками. — Кувякушка, руки дай сполохнуть. Дед в картохе копался. Пожилой мужчина кряхтит, стряхивая с рук ледяную колодезную воду и обтирая лицо. Подходит, чуть шаркая, и чертит перочинным ножиком засечку над головой Настены. Смотрит на внучку, тепло-тепло улыбаясь. Смотрит. Настя выходит из теплицы. Подходит вплотную так, что последняя засечка остается чуть выше ее головы. Чертит ребром ладони по макушке. — Что? Деревья растут быстрее людей, ты как думал? Кажется, удивление на лице Артема настолько наивное, что Настя опускает голову, всеми силами пытаясь сдержать смешок. — Вот там уличный душ, думаю там пауки размером с кота, — Артем брезгливо морщится, но девушка даже не обращает на это внимания, — вот там беседка плетеная. Мы там обедали часто и чай пили. Беседка утопает в листве. Тонкие лапки вьюна туго оплетают крышу, залезают в окна и стелятся по земляному полу. На стенах висят, чуть подрагивая от ветра, десятки ярких детских рисунков, приколотые на проржавевшие кнопки. Пожелтевшая и истончившаяся от времени бумага выглядит так хрупко, что Артем на всякий случай жмется к центру — ближе к солидному деревянному столу с узкими короткими лавками. Гладит полированное, и, кажется, дорогое дерево. Настя замечает этот жест и хмыкает. — Самая загадочная фраза моего детства «поперек лавки». Каждый раз приходила и пробовала, когда слышала. Но в пятнадцать я уже не помещалась ни в каком направлении. Артем хрюкает, представляя эту картину. — И поэтому решила, что снизу — это не твое? Девушка закатывает глаза, одергивает сарафан, отряхая о него запылившиеся ладони. — Не умничай давай. Хочешь сам попробуй. Я пошла пирог вынимать, — она многозначительно хлопает по скамье, посылает воздушный поцелуй и выскальзывает из беседки. Артем, как дурак расплываясь в улыбке, плюхается на пыльную лавку. *** Без Насти время здесь совсем застывает. Поднимается ветер. Сад растворяется в белом шуме. Звуки становятся объемными и тягучими. Артем снимает с небольшого гвоздика, торчащего из стены, большие старые ножницы с резными колечками. Несколько раз на пробу щелкает в воздухе и выходит на улицу. Низкий белый клевер, кишащий пчелами, щекочет босые стопы. Он срезает длинную гибкую ветку вишневого дерева. Зачищает затупившимся лезвием. *** Настя возвращается. Артем раздевается и вытягивается на лавке — ноги умещаются только до колен, и он неловко ерзает, пытаясь улечься. Теплый, даже жаркий для начала осени, день вдруг начинает ощущаться свежее. По коже ползут медленные мурашки, мышцы сводит почти до дрожи. Настя осторожно касается бедер прутом. Делает полшага назад. Первый удар помогает расслабиться. Артем задерживает дыхание, называет счет. Это не правило, просто сегодня так хочется. Девушка нежно гладит его между лопаток и кладет еще несколько чертовски болезненных ударов. Артем чувствует, как на неразогретой коже проявляются полосы. Он сосредоточенно сопит, подбирает под себя руки, утыкаясь в них лбом. Удары начинают ложится ритмично. Медленно — примерно каждые тридцать секунд — но ритмично. Артем стоически считает первые двадцать. Потом боль начинает наслаиваться, уходить вглубь. Он инстинктивно тянется, пытаясь прикрыться, но за секунду до стискивает ладонь в кулак и убирает чуть дрожащую руку на место. Этот чудовищно тяжелый самоконтроль сразу оправдывается полностью и даже с запасом. Настя выдыхает чуть громче. Подходит, массирует поясницу, оглаживает красные точки захлестов на бедрах. Артем прикладывает нечеловеческие усилия, чтобы удержать себя на месте — горящие ягодицы девушка принципиально не трогает. Меняет сторону. Следующие десять пробивают на стоны. Артем мычит до и после счета в сжатые кулаки. Лавка вдруг кажется неустойчивее и уже, чем в самом начале. Тянет все тело. Он дергает ногой, потому что поджатые пальцы сводит судорогой. — Пять в обратном порядке. — Настя треплет его по голове и, кажется, вкладывается в удар еще сильнее. Артем надрывно ахает, впиваясь ногтями в гладкое дерево так, что иссохшийся лак местами отваливается. Больно. Переждав пару секунд, чтобы голос звучал пободрее, парень громко называет счет. Последние всегда тяжелые, и у него личный пунктик терпеть их достойно. Перерывы по ощущениям становятся дольше. Это немного помогает раздышаться, но после пятого удара он все равно выгибается назад и ноет, закусывая щеку. Артем загнанно дышит и ерзает, пока Настя осторожно откладывает розгу на стол. Присаживается у лавки. Мягко берет за подбородок, гладит лицо и шею, убирая со лба взмокшие волосы. *** Кухню заливает оранжевым закатным светом. Чуть колышутся пожелтевшие занавески. Через открытую форточку слышно мычание пятнистых коров, бредущих с выпаса по домам. Насте шесть. И она чувствует себя самой счастливой девчонкой на свете. Она забегает на кухню, спотыкаясь о порог и подпрыгивая. Весело машет бабушке и прошмыгивает к умывальнику. Только зажившие коленки разбиты, руки испачканы в зелени и глине. Но Пашка катал ее на велике! Настоящем, железном! Девушка заваривает чай, добавляя какие-то травы из самодельных тканевых местами поеденных молью мешочков. Кажется, черная смородина, чабрец и что-то еще неуловимо терпкое и пряное. Насте десять. И она уверена, что это лето будет гораздо теплее всех предыдущих. Так сказали по новостям. Небо за окнами автомобиля синее-синее. И солнце как будто бежит вдоль дороги, то и дело выныривая из-за верхушек тонких берез. Она закончила на одни пятерки третий класс. И теперь от нетерпения дрыгает ногами и никак не может усесться. Через два знакомых поворота уже будет видно дом. На столе чуть дымится пирог. Печеные сливы поблескивают бусинами карамельных капель. Густая сладкая начинка стекает по плетеным косичкой бортикам. И Артем, не удержавшись, тянется пальцем. — Тёма, имей терпение, — беззлобно ворчит Настя, ставя на стол красивые фарфоровые блюдца с золотистой каемкой. Насте четырнадцать. И она умеет пользоваться интернетом и даже получает в подарок от родителей сенсорный телефон. На носу ОГЭ. Настя переживает, что это первое лето, когда она приедет в село всего на два месяца. А еще о том, что не может в себе разобраться. И плохо умеет справляться с эмоциями. Они пьют чай с пирогом. Артем умиротворенно прикрывает глаза, ставит локти на стол и укладывается подбородком на руки. Последние солнечные лучи отбрасывают причудливые тени на Настино лицо, и парень жалеет, что так и не научился фотографировать. Старый Canon пылится где-то на антресоли. Он молча тянется к ней, берет за руку, переплетая тонкие пальцы. Насте восемнадцать. И мир переворачивается с ног на голову. Лето больше не радует. Но, кажется, удается разобраться в себе. Правда эти открытия ее пугают. В августе девушка переезжает из Пскова в столицу. Поступает на бюджет на сестринское дело. И пьет антидепрессанты, чтобы находить в себе силы подниматься на пары каждое утро. Бетонные коробки больно стискивают грудную клетку, не позволяя нормально дышать. Пустые чашки стоят на краю. Горизонт еще багровеет, но первые звезды уже загораются на вечернем небе. Они обсуждают всякие глупости. Артем рассказывает, как в детстве один раз в жизни приехал в деревню и неделю боялся выйти за пределы двора из-за соседских жирных гусей, а из дома — из-за дедового же пса Полкана. Настя заливисто хохочет, прикрывая ладонями рот. Насте двадцать два. И она приняла свои странности. Она уже два месяца работает ассистентом хирурга. Летом планирует поехать в Карелию. Она помогает людям бороться с болью. И чтобы не выгореть вечерами болтает с близким другом в кафе на Арбате. Ему она впервые вслух признается в том, что ей нравится Тема. Загораются редкие фонари. На землю стекает плотный белесый туман. Артем чувствует, что глаза начинают слипаться, но находит в себе силы подняться, проверить, что входная дверь заперта, засунуть остатки пирога в холодильник и вымыть посуду. Когда все бытовые дела закончены, он прижимает Настю к холодному от первых осенних заморозков подоконнику и жадно целует. Насте двадцать шесть. И она чувствует себя самой счастливой девчонкой на свете.