Досадная привычка

Расправляя кружево нательной рубашки, приглаживая пятернёй волосы, всё ещё влажные после купания, Дик вдруг задумывается, и рука замирает, не кончив движения. Он не колеблется, он всё решил, и нет никакого резона отступать: низ живота сладко тяжелеет, кожу беспокойно покалывают мурашки предвкушения. И Рокэ… Рокэ сейчас, должно быть, вот так же приводит себя в порядок, проверяет, всё ли сделано, и ждёт, когда из коридора донесутся тихие шаги и резная дверь мягко, беззвучно подастся. Рокэ знает, что делает, ему не о чем беспокоиться — и он, Дик, тоже не совсем уж профан в делах любви, пусть и бывал прежде только с женщиной. Зато Марианна и впрямь научила его, как доставить удовольствие другому и без помех насладиться собственным, и, кажется, ей и впрямь было с ним хорошо. И та его досадная… привычка не вызвала у неё насмешек. Первые пару раз, едва поняв, в чём дело, и догадавшись, что она заметила, Дик мучительно краснел и порывался уйти, но она мягко удерживала его, обняв за плечи или склонив голову ему на грудь. Марианна целовала его, дразняще обводила кончиками пальцев его лицо, рассыпавшиеся чёрные локоны щекотали ему шею, соски, живот, и он уже не мог от неё оторваться и забывал обо всём. Но то Марианна, по-женски чуткая, привычная очаровывать и увлекать… Рокэ вовсе не таков, и если он решит, что та привычка смешна и недостойна… У Дика внутри всё сжимается, даже не от страха перед язвительными колкостями — от того, как ему явственно рисуется разочарование в синих глазах. Но даже эта тревога не останавливает его: он набрасывает халат, берёт свечу и выходит в коридор, аккуратно прикрыв за собой дверь. Пока он идёт, мелькнувшая мысль позволяет ему выдохнуть с облегчением: с Рокэ в этом смысле будет легче, чем с Марианной, он сам сказал, что в первый раз будет удобнее опереться на локти и колени. Рокэ возьмёт его сзади, значит, не сможет видеть его лицо. А потом — упасть, уткнуться лицом в подушки, пара секунд — и всё прошло, можно оборачиваться, целовать, улыбаться… Вот только обо всех благоразумных планах Дик забывает, едва переступив порог чужой спальни. Важным оказывается совсем иное: сильное, гибкое тело, притиснувшее его к стене, жарко притирающееся; мозолистые ладони, нырнувшие под рубашку, обшаривающие живот, бёдра, зад, оглаживающие, пощипывающие налившуюся жаром кожу, задевающие член, размазывая влагу; сухие твёрдые губы на губах, настойчиво толкающийся язык; запах цитрусовой горечи и ещё чего-то щекотно-будоражащего, заставляющего Дика прижиматься носом к белой гладкой шее, зарываться в гладкие чёрные волосы, прихватывать губами тёплую мочку уха. Хочется больше, больше, выпутаться из мешающей ткани, кожа к кожей, обхватить руками и ногами. Всё тело Дика зудит и ноет от нетерпения, и Рокэ наверняка чувствует то же — но не торопится, поглаживая, покусывая, вылизывая, щекотно дуя на влажную кожу. Они барахтаются на развороченной постели, Дик то вскрикивает, то хихикает, и наконец вцепляется в поясницу Рокэ ногтями: давай, ну давай уже, хватит меня мучить. Рокэ не осторожничает, не медлит — поначалу и впрямь больно, но страха нет, крепкие руки обнимают надёжно, поглаживают, ласкают, помогая расслабиться, губы зацеловывают взмокший затылок. Дик дышит медленно, глубоко и не сразу осознаёт, что в паху вновь тяжело и сладко пульсирует, внизу живота разливается тягучая истома. Рокэ, отстраняясь, чуть приподнимает его бёдра, заставляя сильнее выгнуться, и, когда толкается вновь, тело Дика прошибает незнакомым жарким восторгом. Кажется, Рокэ о чём-то спрашивает — шум в ушах не даёт расслышать — тихо смеётся, вколачиваясь ещё, ещё, мучительно хорошо, так, что Дик извивается в его хватке, пытаясь податься бёдрами навстречу, и закусывает угол подушки. Дика накрывает так, что он едва помнит себя самого, едва осознаёт, как изливается, сжимая Рокэ в себе, как распластывается по простыне, как его притягивают в кольцо рук. Он дышит глубоко и рвано, в ладонь, поглаживающую чужую влажную кожу, отдаётся пульс, такой же заполошный, как у него самого. Он моргает раз, другой, и вместо смутного пятна наконец может разглядеть лицо Рокэ, непривычно мягкое, отрешённое. Кончики пальцев обводят мокрую щёку Дика, легонько касаются ресниц, и Дик вздрагивает всем телом, пытается опереться на локти: — Эр Рокэ, я… я случайно! — Случайно? — Рокэ чуть-чуть усмехается, но это не очень похоже на его обычную саркастичную ухмылку. — Что случайно, Дикон? — Ну, слёзы, — Дик пытается вдохнуть глубже и шмыгает носом — от этого звука он вновь цепенеет. Отодвинуться бы — но Рокэ не убирает ладонь, размеренно поглаживает напряжённое плечо. — Я вообще не плачу, никогда. Это просто… оно само! У меня так бывает, когда я… когда мне… — Когда тебе хорошо, — Рокэ притягивает его ближе, устраивает его макушку у себя под подбородком. — Так бывает: из тела уходит напряжение, и оно так откликается. Ничего необычного. — Точно, — Дик наконец-то вдыхает полной грудью, приободрённый. — Это просто тело. Не я. То есть, конечно, я, но не в том смысле, что я вот прямо плачу. Со мной такого не бывает. Он мотает головой, отбрасывая не к месту пришедшее воспоминание: слабые холодно-алые лучи, пробивающиеся сквозь стекло витража, белое неподвижное тело, прикрытое чёрно-красным покрывалом. Дик не плакал с того самого дня, ну, почти не плакал: если никто не видел и не знает, то и не в счёт… — Со мной бывает, — негромко произносит Рокэ, его дыхание щекочет Дику затылок. — Ты тогда положил передо мной кольцо, сказал — я не смогу вас так убить, монсеньор. Во мне весь вечер была багряноземельская пустыня: сухо, горько, и будто песка наглотался. А потом — я тебе расспросил, проводил спать, сам пошёл к себе, и вот там из меня лилось как из водопада, я плакал и не мог перестать. Думал уже выпить настойки кошачьего корня — но не пришлось, отдышался кое-как, заснул. Дик приподнимается на локте, оборачиваясь, вглядываясь в лицо Рокэ, спокойное, сосредоточенное. Протягивает руку, дотрагивается до гладких прядей, упавших на лоб: — Эр Рокэ, вы… Рокэ, ты правда плакал? Из-за меня? — «Из-за тебя» звучит так, будто ты в этом виноват, — Рокэ сухо усмехается. — Но да, всё правда. Человек вообще занятно устроен, нередко сам не знает, чего от себя ожидать… Теперь ты пытаешься меня задушить? Дик, обхвативший Рокэ поперёк груди изо всех сил, ойкает, ослабляя хватку. Вновь шмыгнув носом, прижимается ближе, почти взбираясь Рокэ на колени, приникает влажной щекой к его щеке, сухой, тёплой, немного колючей. И тут же возмущённо охает, когда прохладные пальцы Рокэ щекотно пробегаются по рёбрам.