Memento mori

Блэйд считает. Сбивается. Начинает сначала. Гибкий кнут изо льда — похож на кошачий хвост, но лед удивительно мягкий, словно кисточка на его конце. Голубое касается кожи Блэйда, вспарывая красным: похоже на выломанный ножом панцирь. Щелчки режут воздух. Цзинлю отступает; Блэйд видит, как опадает кнут, собственное тело истекает густой кровью, затекая в темные трещины на плитке, как извилины в мозговой коре. Вокруг так холодно, но ее алые пятна, успевшие оформиться бурой коркой, согревают кожу. Блэйд дышит через раз, но до лопающихся альвеол и треска в груди. Цзинлю открывает бледный узкий рот, чтобы сказать: — Ты стал жалким, Инсин, — голос холоднее дна Лунных глубин и кнута. Он никогда бы не стал возражать; гордость Инсина — не его, воспоминания — «нежелательный объект» и цель для аннигиляции. Он весь — не Инсин, а это важно. — Ты обещала мне… — он напоминает. — Я не бросаю слов на ветер. Цзинлю замахивается, отклоняя руку в сторону, как мужчина, и кнут-лед вновь опускается там, где содрано до мяса; кое-где — до кости, выглядывающей из прорехи в коже. Он воспринимает себя тканью — ножнами для клинка, бархатом вокруг выкованного лезвия, ведь она пластична и легка, как ветер. Он — не совсем. Как известно, закоченевший труп становится тяжел, невыносим. Блэйд прокусывает язык почти насквозь, чувствуя, как он упруг и кровоточит. Резцы вязнут в этой упругости, как в болоте, во всем теле колет. От ветра повязка Цзинлю колышется тонкими лиловатыми ветками сирени — Блэйд глотает сравнение вместе с криком и кровавой пеной. Поворачивает голову, чтобы смотреть на остроносую туфлю и каблук. — И все таки, ты был таким гордым… Сирень отравлена Изобилием, и вот цветки, похожие на звездочки, не нежно-лиловые, как раздувшийся утопленник, а кислотно-фиолетовые: с них капает яд, на вкус — словно Цзинлю, то, что между ее бедер. Мара приходит, но не дает забыть им обоим. Каблук опускается на грудь, от соприкосновения набойки и реберной кости получается глухой звук. Блэйд слышит. Считает. Сердце почти не стучит, и когда проходит тридцатая секунда счета, не набирается даже десяти ударов. — А теперь ты лежишь предо мной, Инсин, и умоляешь о боли. Умоляешь меня. О боли. Ты тот же глупец, каким был всегда, — Цзинлю замахивается и бьет вновь: не щадя и, кажется, не думая. Под повязкой у нее мигает красным, как сердечные сокращения, и Блэйд узнает в ее сокрытых глазах свои, Мара и безумие. Кровь пахнет гнилой сиренью. Плитка Чешуйчатого ущелья — солью и рыбой. С одним из ударов полоска кожи отслаивается от мяса, приставая к кнуту. За каждым новым щелчком в холодном свете луны тянется эта кожа, и он смотрит и считает, пока бархатная тьма не вытравит луну и улыбку Цзинлю — заостренную, как туфля. Он умирает от болевого шока; перед тем, как станет пусто, вспыхивает белым, будто взорвалась сама луна, а затем все исчезает. Но боли Блэйд не чувствует — такие же отголоски, как обычно, вроде тоненьких ледяных иголок под ногтевой пластиной. Цзинлю не справилась. Они попытаются еще.