***
— Мистер Хониккер, – шепчет Беннетт, останавливаясь, — мне немного страшно. Всё точно будет хорошо?
— Точно. Ты можешь доверять мне, говорю уже в который раз.
До тебя касались руки в перчатках только злых учёных, что тянули тебя вперёд, против твоей воли, заставляя испытывать такую боль и страх, а после выбрасывали в стенку, как ненужную куклу. Тебя снова сегодня предали, обманули, говоря, что будет всё хорошо, что больше не будет больно и плохо. И ты в очередной раз наивно в это поверил, улыбался во все зубы и без умолку разговаривал с теми, кому было на тебя абсолютно наплевать. Беннетт – объект, над которым надо проводить опыты, а не чей-то ребёнок. Эти люди –учёные, они ему никогда не были и никогда не будут родителями.
Но ты рассказываешь им воодушевлённо о своих снах, думая, что слушают и восхищаются тобой, хотя их разум был сосредоточен лишь на проведении своих экспериментов. Любое «молодец» и «поговорим потом» – были лишь отмазками.
А ты верил им.
Верил, собирал улыбки, а когда тебя и твою должность в лаборатории сменили, ты буквально кричал от счастья. Может, считал, что наконец-то будешь одним из самых обычных жителей Уберии.
Отравленную еду оправдывал тем, что продуктов не так много, хотя каждую ночь безудержно блевал и блевал. Ужасные условия ты снова оправдывал, говоря, что кто-то живёт хуже. Но ваша группа была уже максимумом.
Постепенно ты стал бояться.
«Не трогайте меня!» – и белоснежные клыки прокусывают учёному халат, пока светленький мальчик с хвостиком пытается вырваться из его хватки. «Будет больно! Не хочу!» – упрям, всё тянул и тянул и так ужасно сшитую форму, но как только получил пощёчину, то сразу угомонился. Врач лишь облегчённо выдыхает, пока его коллеги уводят жертву экспериментов в отдельную камеру, поставив вердикт, что он опасен.
Ты перестал рассказывать им о своих снах.
Ты перестал разговаривать с ними в общем.
Только крики, только слёзы. Несчастно пытается вырваться, теперь девятилетнего ребёнка тащат уже двое, потом трое хирургов, каждый боялся быть заражённым.
Но как только ты оканчивал сегодняшние эксперименты – выбрасывался обратно, желательно сильно впечатываясь в стену из-за плохого поведения. Ты плачешь, но очень тихо, боясь того, что снова повторится то же самое. Боясь того, что «бешеного» отправят в отдел, где каждый день будет подвергаться насилию. И здесь его хватало.
Беннетт, после, тебе стало ещё хуже.
От малейшего касания дёргался так, словно тебя собирались ударить чем-то тяжёлым. Пытался слиться со стеной или исчезнуть в углу, поэтому те жалкие учёные применяли самое ужасное по отношению к тебе: «бей, бойся меня». И ты. Ты сам бросался на всех, кого считал опасным.
Ты перестал оправдывать еду.
Ты перестал оправдывать ужасные условия.
Ты жил на дне.
Искалеченный и заражённый, полностью изолированный от всех и каждого, слёзы уже не лились, криков больше не было. Ты стал пустой оболочкой без эмоций, сломался и потерялся. Еду мог не принимать несколько дней, но после срывался и жадно поедал, но из-за чумы вырывал всё, а про сон можно даже не говорить.
Ты перестал бояться.
Ты захотел уже точно умереть, или же, говоря конкретнее освободиться.
Раньше ещё думал о том, почему тебя так не любят, думал, что поможешь сотням жителям. Ты не можешь помочь себе.
Но луч света и надежды ворвался в твою отвратительную жизнь, всё поменялось. И прошло уже ровно семь лет с побега. И ты, и герой той истории (мой Великий дядя), сейчас живы и всё хорошо.
А ты до сих пор боишься того, что к тебе кто-то может прикоснуться. Скрываешься за этим ярким жилетом и глупыми шуточками.
Так позволь мне.
«Бедный, бедный мой мальчик Беннетт.»
Мы одновременно снимаем перчатки, наконец, поднося ладони друг к другу. Моя – очень мала и бледна, но твоя наполнена силой, а узоры из-за глазной чумы подтверждают в очередной раз то, что ты герой, раз смог пережить этот кошмар. Беннетт дёргается, вздрагивает от того, что наши руки соприкоснулись.
— Всё нормально? – Голос звучит серьёзно, — я прекращу, если требуется.
— Да… Продолжайте.
Постепенно отстраняемся, как и договаривались, остался самый последний и трудный шаг – объятия.
Беннетт открыто сказал, что очень боится их. Но ради Феликса – собирается переосилить себя.
— Готов?
— Начинайте.
Ладони аккуратно обхватывают шею, притягивая к себе, а руки пациента тряслись на спине. Он явно напряжён. Ласково гладя по шее, а после по спине, оставалось лишь давать надежду, намёки на то, что всё хорошо. Наконец, сидящий на койке, опускает свою голову, упираясь ровно в грудь. Он по-прежнему дрожит и дёргается, но чувствуется, как постепенно расслабляется. Мы замолкли. Чувствую, как поворачивается, ухом к чему-то прислушивается. Не смею запрещать.
— У вас так быстро бьётся сердце, мистер Хониккер. Вы не против, если я его послушаю?
— Будь спокоен. Мы одни. Я тебе не посмею навредить.
Наконец, Беннетт успокоился, закрыл свои глаза. Руки перестали дрожать на спине, но стали крепко держать, боясь отпускать. Он просто продолжил слушать моё сердцебиение, сказав пару раз, что ему это очень нравится. Я лишь нежно поглаживал по голове, накручивая на пальцы непослушные пряди,говорил о том, что он самый красивый, самый лучший и самый важный, самый-самый сильный.
Но нам не нужны были эти слова.
Сердцебиение.
Ему нравились стуки моего сердца.
А мне? Мне нравилось то, что ему спокойно, что чувствует себя в безопасности.
