flows

Вода не сопротивляется. Ризли чувствует собственные пальцы на влажной коже, резко тянет тело на себя и вниз - и закрывает глаза. Не встречая сопротивления, вскидывает бедра, крепче сжимает пальцы. Возбуждение бьет по животу, под дых, перетекает в глотку, и он стонет на выдохе. Сгибает ногу в колене и ведет бедром чуть вправо, меняя угол проникновения так, что мышцы вокруг плоти сжимаются от легкого болезненного ощущения. Он знает это наверняка, такая поза всегда приносит больше удовольствия ему, но выбрал ее не он. Он ведет пальцами по бедрам вниз, прижимая за колени сильнее. Приятно, приятно, приятно, бьется пульсом у него в горле. Вода течет. Судья не любит ничего особо, говорят. Не удивить его напитками и изысканными блюдами, сожалеют благодарные жители. Как будто все, чего он касается, становится таким же прозрачным и безвкусным, как вода. Не привязывается к вещам, людям, беспристрастен и сух, как страницы кодекса, которому он служит, вздыхают дамы, мечтательно прикрывая улыбку ладонью. Но его тело отнюдь не безвкусно и не сухо. Когда касаешься - оно будто струится сквозь пальцы, прохладное и мягкое. Когда слои его одежды стекают вниз, накрахмаленный воротник обнажает светлую кожу шеи, а перчатки - длинные, не привыкшие к физическому бою и оружию пальцы. Тело Ризли - карта боев, шрамы как дороги, по которым бежали к нему его враги, пальцы грубые, много раз переломанные, он рукопашник, его дистанция - ближайшая из возможных. Он обожает касаться, трогать, чувствовать поверхности, считывать температуры, напряжение, пульсацию крови. И касаясь нетронутой ранами кожи он испытывает ощущение сродни тому, когда ныряешь под воду. Обволакивает. Если ты погружаешь в воду руку то не чувствуешь ничего кроме касания. Ни ласки, ни ответа, ничего. Лишь касание. Ризли хрипло дышит и чувствует влажные ладони на груди - мягко и спокойно. Притормози, как будто льется ему по коже. Он открывает глаза - и смотрит, как откинув голову, судья Фонтейна опускается на его член, мышцы живота подрагивают от напряжения, спина выгнута. Его лицо сосредоточено, как при вынесении приговора. Кому? Самому себе? Или им обоим? Ризли хочется повалить его на спину, сжать запястья ледяной хваткой, может, даже заковать в наручники и трахать его, пока он не сможет связно говорить. Вода - не каменная стена, не остановит удар. Он не остановит его, не будет против, Ризли знает наверняка. Раскроется послушно для него, раздвинет свои длинные худые ноги, закинет их ему за спину, длинный белоснежный хвост будет струиться по подушке, сцепленный атласной лентой, челка скроет глаза, губы будут влажно дрожать в стоне. Он позволит делать это с собой. Как позволяет и сейчас, снова вцепиться себе в ягодицы, резко насаживая. Коротко вскрикивает, хмурится, мажет острым блестящим взглядом вниз - Ризли снова закрывает глаза. Судья не любит, когда на него смотрят в такой позе. Что ж, он вообще мало что любит, так говорят. «Зачем я здесь?» спросил Ризли как-то, не подумав. «Можешь уйти в любой момент» получил в ответ. И почему-то не ушел. Судья только выносит приговор. Он же - исполнитель. И исполняет их общий приговор как послушный верный сторожевой пес. Следует за ритмом, вскидывает бедра навстречу, дрожит от напряжения, вжатый поясницей в простынь, оставляет синяки на чистой коже, единственные следы, которым дозволено быть на этом теле. Никаких шрамов и ран, все смоет водой, все утечет без следа, оставляя лишь чистоту без вкуса. Вода всегда найдет путь, куда нужно и ничто, ничто, в конце концов, не сможет ее остановить. Она - терпелива. «Зачем я здесь», стонет Ризли внутри себя. В ушах бьется кровь. Он резко садится, руками вверх по бокам, придерживая за замершую от смены позы спину. Грубая ладонь ухватывается за длинный хвост, наматывает вокруг, держит, держит. Капли воды ломают пополам камень. Ризли чувствует, как ломается весь, распадается, тонет, гибкое тело послушно его рукам, как в танце, дыхание под ухом мягкое, влажное, сбитое. Они сидят друг на друге, совпадая так идеально, что пляшущая на стене тень похожа на единое существо. Собственные руки кажутся Ризли как никогда грубыми, но он так говорит. Так общается, так касается, так отдает. Так верно служит, так исполняет приговор. - Черт, Нёв…, - стонет он, захлебываясь, - ты.., - влажная ладонь ложится ему на губы и он умолкает, дрожит, сжатый внутри, как будто это его тут намотали на запятье и держат так что не пошевелиться. Мы как собаки в сцепке, не разорвать, мелькает у него в затопленном кайфом мозгу - и он кончает внутрь, обнимает ладонями крепче, жмурится, лижет бездумно по ладони на губах, она на вкус тоже как вода. Животу влажно, липко, мокро, мокро, мокро течет и по бедрам и простынь вся влажная, влажные волосы намотаны на его запястье, влажные пальцы мягко царапают по его мокрому остриженному затылку. Вода - всесильна. Ее не остановить. Единственное, что может заставить воду замереть - лед. Когда Ризли впервые за ночь целует его - то чувствует, как все тело в его руках замирает под этим касанием. Он скользит языком по губам, сминает их своими, по кромке зубов - и встречает сопротивление, хищно скалясь в поцелуй. Сытый волк внутри него почти рычит от удовольствия. Судья не любит особо ничего. Не привязывается. Ничто не трогает его. Как гладкое зеркало поверхности воды. Лишь отражает чужие эмоции. Но когда Ризли целует его, то отчетливо чувствует - в этой битве он сегодня выигрывает, врукопашную, голыми руками, теми, которым почему-то позволено оставлять синяки на этой коже. Может, однажды судья даже скажет, как его зовут. Скорей всего убьет верного пса после этого за какое-то слишком древнее знание, но отчего-то это не имеет значения. Сейчас значение имеет только то, что на свой поцелуй Ризли получает ответ. И ответ этот громче всех слов и ярче всех касаний. Имеет ли вода, скованная льдом, свой особый вкус? Исполняет ли тело, скованное другим телом, замысел или приговор? Служит ли верный пес кодексу или судье? Если у воды нет пути напрямую - она всегда найдет путь в обход. «Я здесь потому что не только я один хочу этого».