На горе под сакурой

Ушки Мико плотно прижимались к голове, чуть подрагивали. Да и сама она дрожала, подкожно, когда боль превращается в судорогу, а усталость — в зуд. Отчаяние в любых местах подсудно, и наиболее подсудно оно среди раскатов молний, когда сверху вниз лиловые стеклянные глаза давят — хотят знать, что привело к неверию. Мико не разуверовала в богов, упасите. Напротив, в них-то ее вера была непоколебима. Но Эи была слишком близко, а потом — слишком далеко. И когда ухо ловит шелест босых ног по опавшей сакуре в ваше общее утро сегодня, а завтра ни одна мыслинка не может воспроизвести ее голос, затерянный в памяти за полтысячи бесконечных лет, вера в то, что твое имя снова сорвется с ее уст, увядает. — Мико? Мико не ответит, наверное, ничего. Ни сейчас, ни потом — не может, не хочет ли. Она просто не знала, не думала, не ожидала… Не верила, что Эи будет здесь. Что она будет осязаема, что ее сладко-медовый запах прошибет до дрожи, и она, великая в своем нынешнем невеличии, положит пожизненно холодные руки на усталые микины плечи. У Эи хватило сил победить себя ровно тогда, когда у Мико сил на борьбу не осталось. Словно каждая слезка в храме под сакурой передавала жизненную энергию от одной к другой. Неужели их театрально драматический акт подошел к концу? Какой теперь? Лицо Эи не было ни мажорным, ни минорным, и никто не имел чести знать, пришла она хулить Мико или хвалить. То и значения не имело — пологое чувство жажды до контакта стояло выше страха хулений. Мико давно богов не боится. — Думала, не свидимся, — Мико чуть поджала пальцы рук, заставляя каждый сустав хрустнуть и напомнить ей, что она жива и наяву. — Виновата, — Эи брови свела устало, вымученно, — сильно. А ты спасла. Как всегда. — Не виновата, — под ее руками разворачивается с профиля в анфас и в глаза вглядывается, как в туман. Эи, Райден — все равно. Во всех ее проявлениях Мико видела столько прекрасы, что ее не особенно интересовали копии и имена. Кожа Эи была холодноватой, и хотелось накрыть ее чем-нибудь, согреть, вжаться в нее, отдать ей тепло. — Одиночество однозначно выморозило тебя там, — Мико проводит рукой по прикрытым шелком плечам Эи, постоянно руками перецепляясь за нее, будто та через секунду исчезнет. Крыльцо чайного домика стояло мокрым после свежевыпавшего дождя. В воздухе завис сильный запах мокрых камней, мха, сока сакуры — смытого дождем нектара, растекшегося по полам. Небо было ясное, а с горы открывался вид на весь остров, эгоистично обособленный, самодостаточный, покорный. Глаза Мико скакали с Эи на пейзаж и возвращались к исходным точкам — губам, ресницам, пальцам. Тяжело осознавать, что эти пальцы способны разверзнуть небеса громом, что эти искусанные нежные губы могут хладнокровно огласить смертный приговор; что на этих белых плечах, показывающихся из-под шелка фиалкового кимоно, может лежать целая нация, судьба целого народа. — Похвально. Ты славно позаботилась о них, пока меня не было. Мико не знала, льстили ли ей, действительно ли ее работа похвальна, но наверняка только одно ей было известно: Эи ее признает. За те сотни лет, сколько она была заперта в вечности, она не отвыкла от Мико. Иначе бы не хвалила. Эи не хвалит. Райден не хвалит тем более — максимум, не убивает. — Что будет с нами? Эи замерла, едва дыша, будто вопрос вонзился ей в спину. Мико сказала это почти на ухо, все еще приобнимая ее. Почти что в лицо. А казалось, что нож меж лопаток всадили. Эи чуть народ не потеряла — откуда ей знать, что будет с ней? Не стоит ли покончить с эгоизмом? — Я хочу, чтобы было. Но я не знаю, как. Я не помню. Мико зависла. — Я помню. Все это казалось достаточно диковинным. Как пробовать вкус детства, типа конфеты, когда не сам вкус есть в памяти, а воспоминание о вкусе — здесь так же. Когда-то ближайший человек пропал, и теперь сознание не дает звать его близким, тогда как все другое кричит о родственности душ, о необходимости снова слиться воедино и не отпускать. Странно друг друга касаться, как будто опять в первый раз, как будто не было поцелуев и сна в объятиях подруга подруги. Странно говорить, будто впервые видятся, а не пережили всех «своих» на сотни лет. Недосказанность, непонимание, страх висели в воздухе вместе с запахом мокрых камней. Казалось, время расставить все точки над і простым разговором, но на разговор времени тратить не хотелось, ибо и без того утекло прилично. Мико смотрела на Эи. Смотрела на ее ничуть не изменившееся белое лицо, на чуть пухлые розоватые губы, на длинные ресницы с заснувшей в них печалью. На мокрые глаза, на слегка ссутуленную ответственностью осанку. Яэ обняла. Нелепо, девственно, по-новой. И нос в ключицу Эи уперла, вдыхая сладкий запах и едва не плача. Главный человек в ее жизни снова стоит перед ней. И они стояли, глядя на горы. Ибо оставалось лишь созерцать и осознавать, что это снова возможно. Что они могут стоять рядом и позволят это себе. — Спасибо, Мик. — Ты только руку мою не отпускай больше. — Не отпущу.