Тени и сумрак

Тени и сумрак Очерки к теории Шибболета

«Не известно точно, продолжали ли Сыновья Феанора использовать þ после его смерти и прекращения вражды между Домами, после того как Фингон, сын Финголфина совершил свое знаменитое деяние, вызволив Маэдроса, из мучительного плена Моргота.» «Шибболет Феанора», примечание 15. Он сказал: "Хисиломе"… Хейлир, «Навеяно редактурой перевода "Шибболет"»

1. Это был разговор – как все их разговоры в те дни: простой и неимоверно важный. Может быть, не сказанными словами, а тем, что Майтимо все-таки возвращался: к нему, к миру… может быть, даже можно сказать – к себе? И он – говорил. Мало, уставая неимоверно быстро, и многое еще оставалось вне слов, но – говорил. И даже (кому сказать, с кем поделиться – такой радостью?) не только отраженным эхом его слов. Понемногу, по слову – своими. (Так значит, все-таки - к себе?) Фингон говорил ему – снова, не в первый раз, знакомое и успокаивающее: ты вне опасности, ты со мной, все будет хорошо, ты – дома… Он вслушивался (как будто впитывал, выпивал эти слова – с его губ), а потом тихо, но четко, с ясным взглядом переспросил: - Где? Да, ясно. И ясно тебе, что это не он потерял слово «дом» (а ему многое пришлось – забыть и потерять, чтобы узнавать теперь заново). Нет, как раз именно – сохранил и понял, и теперь спрашивает его о том, где же этот дом? Он даже немного растерялся от этого вопроса, и ответил – так, как любому иному эльда, которого мог бы встретить за стенами дома: - В Хисиломе… Еще мгновение, и тот, кто перед ним, ловит этот ответ, незнакомое – явно – слово распадается на знакомые корни, - и взгляд теряет ясность, словно его заполняют те самые «тени-и-сумрак», как будто там, вовне, только и есть – сумрак и тени, и нет – ни земли, ни тепла, ни света… И нужно успеть – рассказать ему: - Нет, Майтимо, не бойся, это только имя… наше имя этой земли, это земли вокруг озера, а их окружают горы, ты их знаешь, ты уже был здесь – понимаешь, помнишь? И будет ему ответ – почти беззвучное уже «да» (На какой из вопросов? Неважно), потому что он снова соскальзывает, уходит – хотя бы не в те тени и сумрак, хотя бы… (Он не говорил обо всем, что вызывало в памяти это слово, - то, что совсем не нужно сейчас: о туманах и дымах. Пришедших с Севера (до того, как он сам отправился туда) – и тогда слово было сказано впервые, некоторые говорили – Хисилумбе, да, те «тени и сумрак» бы куда тяжелее нынешних, это потом, после оказалось, что могут быть просто туманы и пасмурь, обычные, те, что всегда были здесь, и слово – другое, более легкое… Он сам узнал – позже других. Он был занят – другим… Или просто – другом). …И еще одно слово – почти произнесенное, может быть, уже почти неосознанно… Скорее – сложенное губами, чем сказанное. Но Фингон привык уже – замечать что угодно, любую малость, хоть движение ресниц… Потому и понял. Это была – не ошибиться! – попытка сказать то самое «Хисиломе» - вместить, запомнить… Он вдруг подумал – словно откуда-то извне влетела мысль – что в иные, прежние времена Майтимо сказал бы на отцовский манер – Hithilome… А теперь? Слишком слабым было движение, и… нет, он не уверен. Но если вспоминается такое давнее – такое важное когда-то! – то все уже не так плохо, все налаживается, если остается время вспомнить не только о сиюминутном и непременно именно сейчас нужном. Пусть уже и вовсе не важном… 2 (через время) Он мог бы сказать: Hithilome. Теперь – когда ясно помнил себя (то есть – имя свое, и… того, кем ты был – да, так), и когда памятью этой вернулась и память о том, как говорилось прежде. И ясно запомнил, сопоставил: имя этой земли, место этой земли, землю под яркими звездами – и под клубящимися облаками, отблескивающее во тьме озеро. Он еще успел увидеть их – и понять теперь: то же место, те же земли… Значит, он мог бы сказать – уверенно и в слух – где он пребывает теперь. И – не может. Словно кто-то воздух забрал – или силу пошевелить губами. Потому что рядом нет Фингона, и почти все, что возможно сейчас – лежать с закрытыми глазами, нет, можно их и открыть, это получится, но тогда мир словно сойдется на нем всеми острыми углами… Да нет, не в мире дело. В нем самом. Это раньше он – тот, кем он был – мог бы сказать. Также как мог бы – встать, подойти к двери, взять в руку… что угодно¸ хотя бы и кубок, в любую руку, хоть бы и в левую… Тот, кем ты был. Тот, кем ты перестал быть. И стал… В том и беда, что нынешнее свое состояние он определял более всего через отрицание, отсутствие: «Теперь ты не…» ..А всё, что «ты не», но что для жизни оказывается необходимым, все это может – с тобой, тобой, за тебя – Фингон. И рядом с ним – да, это так, просто легче, больше воздуха словно, нет острых углов… Рядом с ним ты мог бы говорить. Только все меньше хочется. Потому что яснее и четче при нем – и то, что стало на месте того, что было. …А ведь он сказал бы – говорил когда-то – это слово чуть по-другому. Одним звуком – разница, - о, это был не просто звук, это было – верность, единство, готовность следовать, словом – многое. А теперь… нужно бы понять, переставить «прежде» в «теперь», но не удается, словно куска какого-то важного не хватает – да и какой смысл спорить о звуках, если и ты и простое «я» из себя не можешь выдавить, а если выдавишь, то через встающее за ним «я не…» Не нужно. Не знать. Где ты. Кто был здесь раньше. Кто теперь – кем ты теперь… Не видеть в его понимающем взгляде, что он понимает – не может не понимать! – всё это… Не видеть. Закрыть глаза. Даже когда он рядом. Чтобы не помнить – а ведь ты впрямь не помнишь что-то… слишком большое – для всего тебя… сколько тебя есть… 3 (через время) Он говорил с ним. Говорил с Майтимо, не ожидая – ответа, отклика, не ожидая даже – ясного проблеска сознания… Все сознание, что оставалось ему теперь, уходило на другое – и если бы Фингон мог что-то изменить… Иногда приходила страшная, но отчетливая мысль – может быть, и мог бы, если бы было – нужно. Страшно думать так, но… Все эти воспоминания. Возвращающие ему Север – въяве, всей силой доступной эльфу памяти, и едва ли не более – всей той кровью, всеми ранами… Мало того – возвращающие его к тому, что было уже прожито, да так, что видения Северной Твердыни для него сейчас реальнее этого дома, этой комнаты!... Все они были, как дико звучат эти слова – все они оказались для Майтимо - возвращением к себе. Именно так – к себе-нынешнему, а не тому, вроде-бы-прежнему, который видит, явно понимает все наличные отличия себя, и не знает еще только одного – причин этой перемены. Ему оказалось необходимо их вспомнить. Наверное, так. Иначе – какой же еще смысл?.. Хорошо, пусть так. Он, Фингон сделает всё, чтобы это возвращение оказалось возможно – пережить, выдержать… лишь бы это было в его силах! Но –возвращение должно быть возвращением, страшным, трудным, но – к себе, а не… не туда. Не назад. Не на Север. А он… он не первый день, в том полуясном сознании, что еще дано ему временами, твердо уверен, что он – снова там, только Фингон (какой-то милостью и, может быть, скорее касанием душ, чем въяве) – рядом… И даже на недолгое время не вспоминается ему, что это – уже прошлое, и время иное, и место – иное, и имя его… Если он понимает слова Фингона, то они кажутся ему – попыткой утешения, спасительной ложью… Что же, пусть так. Есть то, что до слов, вне слов, прежде слов, - и они с каждым воспоминанием Майтимо снова опасно приближаются к той черте, когда за пределы слов попадает едва ли не всё… И сейчас, когда нет даже не вполне ясного сознания, но есть – неуходящее ощущение присутствия, он тихо говорит, склонившись к лицу друга: - Майтимо, всё прошло, это только память, проклятая память. Ей нужно вернуться, но это только память… Все прошло, все закончилось, ты не там, не на Севере, ты дома, ты в Хисиломе, ты вернулся… Да, вернулся. Их лагерь был на этом берегу. Хотя… может быть, они переносили его и после… после Майтимо? Фингон не знает. Он не спрашивал – о том, что не важно. Как бы то ни было – он будет говорить ему эти тихие слова. Может быть, он хоть тенью сознания – услышит, запомнит, почувствует их… Это не единственное, что ему нужно сделать в самое ближайшее время, но время на небольшую передышку еще есть. Алайрэ сказала, что принесет чистые бинты совсем скоро. Вот и хорошо… И хорошо, что он – не один. Что безумная идея – поискать целителей-синдар, когда и свои-то ничего не понимают! – принесла самый неожиданный плод. Оказалось, что вовсе не обязательно – знать, что делать. Достаточно – остаться рядом и делать то, что необходимо именно сейчас… Впрочем, он сделал для Майтимо то же самое. Так странно ли, что кто-то еще среди Эльдар сделал то же – для него? 4 (через время) Она произносит: «Хитлум». Он пробует слово на звук (теперь – никак иначе, даже прочесть по губам) – знакомое, словно-бы-своё hith- - так было, так…нет, не сказалось, не было, только он не может сейчас припомнить, когда и почему, лишь скользит по тени его слабости тень какой-то давней злости… Так… Не так. Последние слова он произносит вслух, чуть морщась – «Нет так». Неправильно. А ему очень нужно знать, ему нужно понимать, помнить, осваиваться здесь… Он рассчитывает силы и продолжает: - Так… неправильно: я не до конца понимаю, где же я, - пусть я не вижу того, что вокруг… «Пока» - ясно думает она, но не прерывает речь. - … но я хочу знать. - Да, конечно не так. Так говорим мы, - ну, те, кто уже слышал из новых слов что-то… Вот и я его услышала… А он говорит: Хи-си-ло-ме… Она произносит слово очень отчетливо – привычное, но неродное, какой-то не свой способ обращения со звуком… И сказанное четко ложится в него – как кинжал в ножны, как вещь – в форму, по которой некогда была отлита… Так было, так говорилось, легко и правильно, так… говорил Фингон, конечно же – это вспоминается легко, и несет, как набегающая волна, с собой что-то еще – вот, спокойствие, прошлое… которое отдельно, в прошлом, опасность… нет ее, вовсе нет, это ведь… Дом. Да, вот так, теперь он понимает, где он. …только никак не вспомнить, когда, почему были сказаны эти слова… Но он говорил, а ты – услышал. Узнал и запомнил. Что еще можно сделать – пока? Когда сознание проясняется – почти всегда, когда не спишь, а бессонного времени тоже выпадает, похоже, все больше – и не урывками, а длинными часами, но сил, ни возможности на что-то еще – не находится. Но на то и разум, чтобы додуматься – он-то у тебя все еще остался, сын Феанаро! Чтобы понять, как много – нет, до конца не понять, но хоть попытаться! – достается Фингону… Какое просто желание – помочь ему. Какой неразрешимый вроде бы вопрос – чем? Если ты… ну, ты и так знаешь. Но это «если» можно преодолеть, не задерживаться на нем, и тогда остается – думать, понимать, расспрашивать… и не только его. Потому что он здесь - не один, и пусть ты, может быть, и сказать бы не мог, что хорошо знаешь эту деву из здешних, приозерных эльфов, но, кажется, неплохо знаешь о том, почему именно она решилась остаться здесь… А знает ли она? Но это вопрос – на другое время, а пока – неотпустившая зацепка, слово иного языка, короткое, простое – слишком простое? – зато сказать его чаще хватит и сил и дыхания: - Повтори, как вы… - Нет, он не знает «их» (слабое воспоминание – отец… что-то о них… не успели, бой, и уже вовсе не успели…)? он знает только её, - …как ты говоришь – Хитлум? 5 (через время) Он говорит: «Хисиломе» - указывая движением головы землю вокруг них. Маглор слушает. Он далеко не в первый раз слышит брата вернувшегося, и даже не впервые – брата, вернувшегося к ним, в их лагерь, на их берег… Они говорят… почти обо всем – о планах, о принятом решении, о землях вокруг… Они сравнивают картины мира – оказывается, и два берега озера могут породить две разных! Они здесь привыкли говорить «Митрим» - о племени, живущем рядом (с ними успел пообщаться даже отец до битвы!), об их озере, их землях, о горах вокруг… Имя племени – да еще не собственное, с юга пришедшее, стало для них именем земель, и Куруфин, помимо «туманного племени» пристроил к слову еще одно значение, породив витиеватое квенийское Мистеринге, туманное-горное-озеро… Но все началось с народа, с живущих здесь эльфов, а горы, озеро, земли были не очень-то различимы тогда для них, не привыкших к тому, что нет иного света, кроме звездного… Виделись, но не занимали взгляд. Притягивали огни – свои, чьи-то еще (тех самых Митрим), и чужие - предвещавшие битву. Те, кто на том берегу, пришли при солнечном свете, и вслед солнцу увидели – тучи, вслед за светом – сумрак: и тот, что пришел с Севера, и тот, что, как оказалось, любит происходить здесь и без посторонней причины… И они говорят – Хисиломе. С тем самым звуком, что был когда-то – рознью, а теперь, когда им пришлось попытаться примирить рознь настоящую, стал – разницей, привычкой… И он говорит - вместе с ними. Нет, ты ведь знаешь – с тем, кто вернул его. Но – не так, не только так, ведь говорит еще и именно он, не чужой голос нашептывает из-за плеча (и пусть при нем никто больше не скажет – так), он – такой, каким стал, в чем-то – безумно непохожий на себя прежнего, изменивший имя (именно сменивший – единственный из них), и все-таки – он, живущий теперь в этой земле. Его земле. Он произносит «Хисиломе» как что-то бесконечно родное. И ему. И самой земле. Свистящее «с» - свист ветра, шелест прибрежного тростника… Хисиломе. Пусть будет так. Не все решения принимаются вслух и торжественно: «Отныне я, такой-то, сын такого-то, буду…» Некоторые просто приходят. Или их приносит музыка этого мира – и кому, как не Маглору, знать об этом… 06.08.2008, на работе и дома