Милый пиратушка...

Преследует, губит, рушит. В голове — бардак. Бомгю мечется — немыслимо! Глаза с ним играют злую шутку, а сказать капитану — страшно. Простой матрос, что драит палубу да следит за клетками с заложниками, дает им воды да заплесневелый хлеб, чтоб с голоду не померли: за них дадут хоть и не много, но какие-то гроши. Пираты — пьянчуги, разбойники, воры и полные греха люди. Но Бомгю, у которого над губой молоко не обсохло, что находится на побегушках у всей команды, это не приписано. Думает, выпил чуток, попробовать какого это, и мерещится нечисть в глубине морской — больше и капельки рома в рот не возьмет, жизненный урок. Но ему, сбежавшему из дома, только в радость. Пусть и тяжело, но не дома рядом с отцом-тираном и матерью, что отдается за полбуханки хлеба да кухоль вина. И приняли его, хоть и шестнадцатилетнего, неопытного, для выполнения грязной работы. И, сейчас, вырос в завидного и красивого на личко, «похожего на бабу», как говорит добренький (насколько это возможно, когда ты жестокий, безнравственный что ни на есть пират) боцман, только вот он не должен страдать тяжелыми болезнями, когда дурость чудится. Позвольте, он бы рад видеть тех, кого, хоть и через страх, но убил; привидений и других существ, о которых распевают в легендах, но не прекрасное на вид и гнилое внутри существо. Ему не хочется верить, что видел сирену, что смотрел на него, улыбался, чаровал красотой, а после пугал настоящим обличием, вселяющим страх… От которого дрожь хватает: он уверен, что будь это не морок или капли рома в крови, те острые когти и зубы разорвали бы его в считанные секунды, что и крика никто не услышит — просто не успеет и голос подать. И он не говорит — боится. Месяцы плавания, и ему снятся кошмары, слышится певчий прекрасный голос. Во сне душит, под тяжелыми веками видит образ этот, чует обрывками песни о любви и смерти, о мраке небытия… И так проходит время, пока он вновь не видит воочию прекрасное существо: Глубокая ночь, море подозрительно спокойное, и песня, что сквозь пелену зовет юного пирата ближе.       Любовь моя, велика,       Отдай же мне страхи и боль.       Позволь забрать с собой,       Обретешь ты покой в пучине морской. Видит прекрасное лицо, обрамленное сияющими в лунном свете сине-черными волосами и редкими чешуйками, как у рыб. Тянет изящную руку — так далеко, ведь корабль высок.       Простегни мне руку,       Позволь же забрать с собой.       У соленого моря вкус любви,       Когда ты со мной. И Бомгю, клянется Богу, в которого давно не верит, готов был переступить за борт. Не управлял он собой, был в куполе чар. Но все исчезло за миг: сирена скалится, шипит, показывая свое естество, ушел под гладь морскую, а к точеному плечу торкнулась огрубевшая жилистая рука. Резко, вынырнув из небытия, обернул голову — боцман. — Ты чего тут? Выпорют, если заметят. И только упомянув, спина и загрубевшие рубцы начали пульсировать. В ушах звенит песня сирены, голос, что не опишет ни один писарь — точно не для понимания образованного человека, да что уж там говорить о сброде. Лишь скажут, что он сумасшедший, и повезет, если не проклянут напоследок. — Душно, — не многословно. Повидав так много, отвечать так и будешь. И хотел спросить, не боится ли боцман получить за нарушение комендантского часа, но увидел самокрутку, а потом и хриплый голос: — В такое время, по легендам, русалки ищут моряков, чтобы набить себе брюхо. Не верю в чепуху, но будь аккуратней, а то неизвестно что там водится, — мужчина смотрит в воду, будто знает, что не просто так тут мальчишка стоит. Будто видел и не такое, что мучает разум Бомгю. Кошмары изводят, разрушают изнутри, не дают спать. За тяжелыми веками то прекрасное существо, которое пугает, волосы дыбом встают, но навязчивая мысль преследует:

Хочу увидеть, хочу услышать, хочу отдаться…

Он не верит в Бога, плюет под ноги проповедникам, ибо Бог в жизни не помог, не слышал плаксивых просьб. Он не верил в легенды, что писались и хранились на пергаментах у богачей, ведь если Бога нет, то и дьявольских существ — все бурная фантазия сумасшедших. Он не верил, а теперь верит, потому что: — Милый пиратушка, поди ко мне, дай же мне свою руку! Он сидит на камнях, стережет шлюпку, пока остальная часть команды пошли плутать по острову в поисках добычи. И было все хорошо, ведь солнце не так жарит, море не такое бурное, что легко плыть; ветер славный — по курсу, и он впервые за долгое время съел свежее мясо. Но беда всегда придет сама, ты ее не жди. А было то, что он видит, бедой? — З-зачем? — В груди — шторм, буря, на лице — страх и интерес. И это существо дьявола чувствует, лукаво улыбается, перебирает изящно пальцами по каменистой поверхности. Тут Бомгю видит хвост, длинный и — на удивление — очень-очень красивый, из голубого на фиолетовый переливается, аж тронуть тянет. — Мое сердце хочет тебя, не видишь? — У-у т-таких как т-ты нет сердца. И болью пронзило личико сирены. В свете солнца засияли чешуйки и непролитые слезы в голубых глазах, что в молчаливой мольбе смотрят в карие, застывшие в страхе. — Милый пиратушка, позволь мне забрать тревоги и слезы. Ведь, сердце мое чует твой непокой — горюет, мне больно. — К-как такое могло породиться..? Не мучай, прошу… — Не мучаю, лишь дам покой на века, спасу твою душу, любовь моя! — Тянет руку, показывая острые когти, редкие чешуйки, наросты меж пальцев и на руках — дыхание перехватывает. — Как ты можешь любить? В легендах такие как ты — убивают, — уже не боится, лишь тревога бьет по ушам. — Если бы хотел, еще в нашу первую встречу так бы сделал. Но сердце трепещет при виде тебя, милый пиратушка, любовь моя. Голосом чарует, напевает, мычит. И не верится, что говорит он с существом из легенд. Но все исчезает в один миг, шепчет: «Еще встретимся, милый пиратушка», собрался сирена исчезнуть в пучине морской, как только услышал голоса приближающихся пиратов, но шепот Бомгю остановил: — К-как тебя зовут? Милая, застенчивая улыбка расплылась на лице, а за ней скрывалось ужасающее естество: — Зови меня Енджун, милый пиратушка. И исчез, вместе с солнцем, что спряталось за надвигающимися грозовыми облаками — не к удаче это, быть беде. И не заставила она себя ждать. Будь его воля, Бомгю не выбрал бы этот гнилой путь пирата, не стал бы убивать людей, прятать боль и гнет за маской, как и, впрочем, все остальные. Но он молод, ему труднее. И не будь он пиратом, не стал бы утопленником или же убитым саблей, или пушками таких же разбойников, как и они, что жертвуют жизнями ради золотых монет и серебряников. Машет своей саблей, как учили, оминает трупы сокомандников и вражеские, теряется в криках и звуках, в свете огня, пытается выжить, помочь остальным, но… Песня пробивается сквозь шум и хаос, чарующая. Голос Енджуна, сирены, что зовет, напевая о нем — милом пиратушке:       Любовь моя, велика,       Отдай же мне страхи и боль.       Позволь забрать с собой,       Обретешь ты покой в пучине морской. Стоит, и хаос проходит сквозь него, будто и не существует никакого Бомгю, будто он призрак, невидим для остальных. Смотрит-высматривает и находит: из воды выглядывает лишь половина лица, голубые глаза, что смотрят прямо в страдальческую душу, отображают весь ужас, что происходит вокруг. Корабль тонет, два шага — и он под водой. Разум яснеет лишь тогда:       Простегни мне руку, И он простегает. Подходит ближе по остатках палубы, чувствует дрожащий холод воды.       Позволь же забрать с собой. И он позволяет. Позволяет схватить его за руку, позволяет забрать его страхи и боль. Не слышит крики добренького боцмана, что в ужасе смотрит на морское чудище. Предупреждал он, говорил… Он позволяет забрать себя, отдать свое сердце удивительному существу из легенд, что на подкорке разума прижилось за прошедшие месяцы. И будь это чары его, или Бомгю сумасшедший, но, смотря в голубые глаза сирены, что уносит их во тьму небытия, и так лукаво смотрит, меняется, показывает свое естество, он тонет в неосязаемом голосе.       У соленого моря вкус любви,       Когда ты со мной. Позволяет любить, позволяет не думать о страхе и боли, ведь: — Милый пиратушка, обрети же покой, отдай мне все страхи, тяготы и боль. Отдай мне свою любовь…