Amorpurus

Сумерки были его любимым временем суток. Час, когда мир замирал в ожидании мгновения, когда последний луч солнца мазнёт по сухой земле, уступая луне покров тёмного неба. Все были слишком увлечены удивительным переходом дня в ночь, и Адриану удавалось скрыться от сотни мелких хитрых глаз, слишком высокомерных днём, чтобы хоть на секунду упустить над ним контроль, и слишком испорченных ночью, чтобы не разглядеть в горящий свечах его спальни намёк на скандал. Сумерки были поистине магическим временем. За столь короткий период Вселенная успевала потушить свою главную звезду и зажечь миллиарды других, более мелких, вручив поводья власти ее бледной сестре. Каждую ночь люди ложились спать, не осознавая, что засыпают в новом мире, не замечая, что и просыпаются в другом. Цепи невидимых событий вихрем окружали каждый дом, каждый двор, каждое живое существо и даже самый незначительный камень, ему принадлежащий, и пробуждали в них то, что гибнет при свете дня и расцветает в потемках. И никто не мог видеть, какими красками начинает играть жизнь, когда сумерки перестают властвовать, ведь лишь души касается новая палитра. Адриан привык смотреть на Солнце незыблемым взглядом. Его обязательства не позволяли ему терять бдительность ни на секунду, и он стойко стоял под палящими лучами, не моргая и не щурясь, не позволяя соблазнительному теплу привлечь его внимание. Игры резвящихся солнечных бликов не трогали его, переливающиеся голоса утренних птиц он научился игнорировать, как белый шум, еще будучи ребенком, а пушистые облака не волновали его воображение замысловатыми фигурами. Ему, как главному рыцарю Ее Высочества, были недоступны полуденные прелести, ведь весь смысл его существования сводился к одной цели: безопасность принцессы. Она занимала все его мысли, она была ключевым объектом любого пейзажа, он прислушивался к каждому шороху в ожидании ее следующей команды, он дышал лишь тем воздухом, в котором витал запах ее парфюмерных масел. С детства он не знал другой жизни: он рос, чтобы стать ее живым щитом, и сейчас жил, чтобы оберегать ее покой. И эта цель была намного важнее Солнца. Если ему суждено было отказаться от света, чтобы убедиться, что принцессе ничего не угрожает, то он рассмеется в лицо всякому, кто отважится его за это пожалеть — столь никчемной цены он и представить не мог. Адриану было достаточно видеть, как искренне радовалась распускающемуся дню Маринетт. Веснушки, россыпью мелких пятен покрывающие ее лицо и шею, становились ярче, так, что кожа практически горела; глубокие сапфировые глаза жадно озирались по сторонам в наивной попытке вобрать в себя крупицу окружающей красоты; ее губы растягивались в широкой радушной улыбке каждому встречному, будь то очередной герцог или один из ее подданных. Адриан мог провести всю жизнь, слушая, как шуршат ее нижние юбки, когда она, заспанная и лохматая, босыми ногами скакала по мокрой траве сада в первых лучах предрассветного солнца и беспечно хохотала, наслаждаясь умиротворяющим уединением зародившегося дня. И Адриан стоически выдерживал ее чары. Он держался твердо, отбрасывая в сторону все, что хранилось у него в душе, — а едва ли спустя столько лет он мог найти там что-то помимо всеобъемлющей, почти неподвластной ему любви и пылкого восхищения, — и, оставаясь совершенно опустошенным, позволял полой оболочке безукоризненно выполнять свою работу — служить принцессе телом, но, увы, не душой. Ему отлично это удавалось — в конце концов, за столько лет, будучи единственным актером в собственной постановке, он не мог не стать лучшим, — и он вполне держал себя в руках, по пятам двигаясь за принцессой на расстоянии вытянутой руки: так, чтобы он не затмевал ласкающее ее солнце, но она по-прежнему могла держать в ладони его сердце. Это правда было просто. Адриану ничего не стоило нацепить на лицо бесстрастную маску и долгие часы пустым взглядом следить за горизонтом, готовый в любой момент схватиться за меч. Но Сумерки видели насквозь его лживую маску и ударяли прямиком по слабым местам. Закат бил по его щитам, вдребезги ломая последнюю защиту, смывал с лица дымку отчуждённости, являя миру и ей любовь, все время скрывающуюся под дневной иллюзией, превращал в детский лепет клятву, данную королевской семье в знаменательный день его посвящения. Расстояние вытянутой руки превращалось в жалкие миллиметры, напускная холодность сгорала в пламени сдерживаемой страсти, и обычный рыцарь превращался в пылкого любовника. Каждый вечер после позднего ужина, когда в замке потихоньку начинали тушить свечи, а сонные слуги, зевая, взбивали хозяйские подушки, Маринетт поворачивалась к Адриану и, пытаясь скрыть лукавую улыбку, говорила: «Как считаете, капитан, может, мои ночные пионы расцветут именно сегодня? Пойдёмте, мы не можем этого пропустить». И она хватала его за руку и вела в самую глубь королевского сада, всю ночь по-детски хихикая над тем, как ловко ей каждый раз удаётся провести домашних вокруг пальца. Конечно, никаких ночных пионов не существовало, но и никакие цветы не могли сравниться с тем, как расцветала ночью Маринетт. Из шумной, веселой феи-хохотушки она превращалась в тихую мышку, краснеющую от мыслей, что сейчас, как и каждый раз до этого, они дойдут до тайной беседки под вишневым деревом, и тогда Маринетт, не сумев разглядеть в темноте свою скромность, заберётся к нему на колени и с жаром начнёт целовать его лоб, скулы, подбородок. Когда она совсем обезумеет от распирающих грудь чувств, она наконец-то доберётся до его губ и возблагодарит Бога за то, что тот дал ей достаточно сил, чтобы пойти на этот грех. Так было уже несколько лет, и так было сегодня. Маринетт шла, тонкими пальцами цепляясь за его плечо, пока ветер обдувал её непослушные волосы, а она охотно подставляла лицо потокам, не представляя, как кружит Адриану голову ее близость. Он ловил взглядом каждую мурашку, пробежавшую по ее открытым плечам, и прижимал ближе к себе, готовый отдать ей все тепло своего тела. Они шли по темной аллее, наплевав на осторожность: все, что их сейчас волновало, — это бешеный стук их сердец и интимный шёпот. — Вы не шутите, капитан? Не говорите мне, что вы с ними согласны. Разве в этих вечных войнах есть какой-то смысл? — ее ладони крепче сжали его плечо, и, хотя она старалась выглядеть беспечно, он сумел разглядеть в ее равнодушии страх. — Во всем есть смысл, а в войнах — особенно, — это был самый безопасный ответ, который он мог дать, оставаясь честным. — Единственный их смысл, — это позволить корыстолюбивым мужчинам пополнить свой список убийств и повесить на стену трофейную пушку, чтобы было, чем хвастаться во время пьяных пиршеств, — Маринетт недовольно фыркнула. Она любила с ним спорить, но лишь в тех случаях, когда на каждый его аргумент она могла кокетливо закатить глаза и, не переставая дразнить, тыкать в нос, пока он, раздраженный ее упрямством, не хватал ее за талию и не выцеловывал из нее все желание продолжать спор. Но сейчас она была серьезна, она была рассержена, и она была до чертиков напугана. — Дело не в корысти и чванстве, моя Леди, но вы очень близки. Все дело во власти. Когда теряешь власть над тем, что тебе принадлежит, теряешь власть над собой. Война лишь позволяет покрепче закрепить собственные позиции на ослабшей земле, — Адриан медленно гладил ее запястья, стараясь внести хоть каплю умиротворения в ее разбушевавшееся беспокойство. Принцесса сегодня весь день была взбудоражена, и он надеялся, что их ночная прогулка успокоит ее нервы. — А вы, капитан? Тоже пойдете сражаться? Чтобы продолжить контролировать то, что вам принадлежит? Вести о приближающейся войне разносились по королевству крысами, непутевыми газетчиками и светскими сплетниками, и было неудивительно, что Маринетт тоже об этом думала. Тем не менее, ее волнение грело его сердце, разбитое от вида ее встревоженного лица. — Нет, моя Леди, это не так. Мне ничего не принадлежит, — Адриан замедлил шаг и осторожно заправил девушке за ухо выбившуюся прядь, задержавшись чуть дольше, чтобы поймать ее взгляд, но она увернулась. — Хотите сказать, ничто не в силах отнять у вас власть над собой? — Я никогда не имел власти над собой, Ваше Высочество, — если бы только она посмотрела на него, если бы только подняла свой взгляд, она бы поняла, что власть над собой — последнее, чего он жаждал. Он принадлежал ей, целиком и полностью, каждой мыслью и каждой молитвой, каждым вздохом, каждой костью и каждым днем его существования. Его сердце билось под ее правлением, и, позволь она забрать ему власть, он тут же умрет. Но она не подняла взгляда, и Адриан заговорил дальше. — Но, в любом случае, вам не стоит переживать. Я не пойду в поход. Я должен оставаться в замке и обеспечивать вашу безопасность, маленькая принцесса. Особенно, пока король и его гвардия отсутствуют. — Но вы самый лучший королевский рыцарь! — ее голос становился тише, и душа Адриана треснула, когда он распознал в этих звуках слезы. Он остановился и, встав перед ней, аккуратно приподнял ее лицо за подбородок. Ее голубые глаза были наполнены слезами, влажные дорожки сбежавших из-под воли слез переливались под светом луны, и ее тоскливый, растерянный взгляд не оставлял Адриану другого выбора. Он наклонился и оставил на ее приоткрытых губах крепкий, долгий поцелуй. Они стояли в самом сердце огромного сада и, хотя вокруг была кромешная тьма, всякий из слуг или неспящих подданных мог обнаружить их здесь, но Адриану был все равно. Он прижимал ее к себе в отчаянной попытке впечатать ее в себя, оставить в ней всю свою силу, всю свою жизнь, — все, что и так по праву принадлежало лишь ей, — навсегда раствориться в ее поцелуе и остаться мимолетным вздохом на ее сладких губах. Его любовь была безумна: до распирающего легкие крика, до разбитых в кровь кулаков, до подгибающихся коленей, до потери сознания. Он так сильно ее любил, и в этом мире, где никто не должен был услышать этих слов, он рисковал всем, целуя ее. Адриан нехотя отстранился и, не выпуская из рук ее раскрасневшиеся щеки, прошептал ей в губы: — Поэтому я и охраняю самую главную драгоценность королевства. — Я не переживу, если с вами что-то случится. Он так сильно хотел ее снова поцеловать. — Я никогда вас не оставлю, моя драгоценная леди. Маринетт отвернулась, поворачиваясь к нему спиной, и Адриан сделал шаг назад, позволяя ей собраться с мыслями. — Боюсь, вы ошибаетесь, — неслышно прошептала она прежде, чем продолжила путь по узкой садовой дорожке. — Вы что-то сказали? — спросил Адриан, снова подставляя ей руку, но теперь она держала между ними холодную дистанцию. — Я сказала, что сегодня не обычная прогулка, капитан. Сегодня меня ждут. Адриан бросил на нее настороженный взгляд, отмечая стремительные изменения в ее настроении. Ему хотелось верить, что ее печаль была вызвана мрачными мыслями о войне, но тревожные идеи было не так просто усмирить. — Любой, кто ждёт вас в это время за пределами замка, — уже, считайте, труп, моя принцесса. — Какой же вы забавный, капитан. — А я не шучу, моя Леди. Я сверну этому человеку шею быстрее, чем он дочитает молитву. — И что же, вы убьете невинного человека? — В такое время свидания назначают либо любовники, либо негодяи. Ни тому, ни другому я не позволю водить с вами встреч. — Это очень храбро с вашей стороны, капитан. Не каждый рыцарь найдёт в себе мужество угрожать будущему королю Франции. У Адриана всегда была отличная реакция. В конце концов, это было жизненно необходимое качество для личного рыцаря единственной наследницы королевства. И сейчас ему не доставило особого труда сложить цифры брошенных костей. Он предпочел бы никогда этого не знать. Он предпочел бы не знать наверняка, что кошмары, мучащие его каждую ночь, совсем скоро станут реальностью, в которой он не сможет жить. Он предпочел бы оставаться в неведении, чтобы в день ее свадьбы увидеть ее в белом платье, и, в последний раз потешив себя фантазиями, где он обещает хранить ей верность в болезни и здравии, навсегда сложит свой меч. Но промелькнувшая в глубине сада тень вывела его из состояния болезненной оглушенности. В его глазах промелькнул страх, животный, первобытный, и он схватил ее за локоть в отчаянной попытке увести отсюда прямо сейчас. Маринетт попыталась отстранилась, но хватка Адриана лишь усилилась. — Ваше Высочество, не ходите, — жалостливо прошептал он. Он хотел оставаться сильным, прекрасно осознавая, что ей сейчас далеко не легче, чем ему. Но он слишком долго мечтал о том, что, как только король объявит о помолвке своей дочери, он плюнет на его корону и украдет ее, чтобы стереть из их памяти глупые титулы и прожить счастливую жизнь в объятиях друг друга. — Глупый, — она подняла свободную руку и нежно погладила его по щеке, — У меня же нет выбора. И он позволил ей уйти. Потому что с самого начала, вступая в заранее проигранную игру, оба понимали, что этот день был неизбежен. Занавес возведенных ими иллюзий распахнулся, не оставляя ничего, кроме горечи разочарования. Мягкой поступью она прошла мимо, и ее маленькие туфельки бесшумно заскользили по влажной траве, пока он смотрел вслед ее изящно удаляющейся спине. Адриан не мог заставить себя двинуться за ней. Он должен был, он все еще был ее рыцарем, все еще был обязан сопровождать ее на любую встречу, но в этот раз он не мог дать гарантий, что не бросится в драку, как только увидит лицо неизвестного человека, которого уже ненавидел всем сердцем. А она продолжала удаляться, растворяясь во тьме, и сердце Адриана пропустило удар, когда он различил мужскую фигуру, сгибающуюся в поклоне, чтобы оставить поцелуй на женском запястье. Близко. Он стоял к ней слишком близко. Адриану такого расстояния было бы достаточно, чтобы проткнуть клинком его грудь. Вольно. Слишком вольно он ее касался. Адриан мог бы выворачивать его конечности, пока те полностью не вылезли бы из суставов. Слишком. Это все было слишком. Но Адриан был уверен, что в этой ситуации просто невозможно быть слишком кровожадным. Ведь Адриан никогда не был на войне, но в настоящую минуту он отчётливо осознал всю мощь той разрушительной силы, что заставляла мужчин браться за оружия. Не королей, не герцогов, не лордов: он ощутил себя одним из множества простых рыцарей, носящих на груди французский герб и мчащихся вперёд, переполняемые ненавистью. Ярость заполонила его взор, окрашивая темноту ночи в бурый цвет крови, и он схватился за меч. Его ладонь так неистово сжалась на резной рукояти, что узор отпечатался на линии его жизни, словно предостерегая от прокравшегося в его мысли предательства. С силой выталкивая воздух из лёгких, он в три шага преодолел расстояние между ними. Герцог недовольно выгнул бровь, раздражённый грубым вмешательством в их явно интимный разговор, а Маринетт, различив пылающее пламя в глазах Адриана, принялась нервно теребить кружева пояса. Оба мужчины молчали: герцог ждал официального поклона, а Адриан — смерти герцога. Однако смущение мужчины продлилось недолго. Он, казалось, лишь искал повода подобраться поближе к девушке и сейчас, в попытке скрыть от Адриана смысл своих слов, практически прижал девушку к зеленой изгороди, шепча ей на ухо. Неразборчивые звуки не долетали до чуткого слуха Адриана, но того, как Маринетт смущенно отвела взгляд, вычерчивая на лице то, что отдалено можно было назвать извиняющийся улыбкой, было достаточно, чтобы взрывная волна его яростной ревности уничтожила все живое в округе. Адриан потянул меч, вытаскивая тот из ножен, но герцог неожиданно заговорил вслух. — Могу ли я расчитывать, что вы удостоите меня своей компании и позволите показать вам ночной сад? Здесь неподалеку есть удивительная беседка, построенная еще вашим прапрадедом, о ней мало кто знает, — его ослепительная улыбка блеснула уверенностью, будто он знал наперед, что не получит отказа. Адриан не собирался ему отказывать. — Буду более, чем рад, удостоить вас своей компанией, герцог, — сквозь стиснутые зубы прошипел Адриан. Если бы у герцога умственных способностей было так же много, как самовлюбленности и заносчивости, он бы лишь по тому, как сомкнулись челюсти Адриана при взгляде на него, осознал, что от смерти его отделяет лишь секунда времени и нежелание пачкать кровью любые фиалки Маринетт. — Вы можете быть свободны, капитан Агрест. Отдыхайте, — если герцог и понимал ситуацию, то предпочитал отмахиваться от нее. — Я могу быть свободен только после того, как убежусь, что принцесса в целости и сохранности добралась до своих покоев и готова отправиться ко сну. Но я не устал, признателен за беспокойство. — Моя жена больше не нуждается в вашей помощи. Я в состоянии обеспечить ее защиту. — Ваша будущая жена является единственной французской наследницей, и по указу короля она должна круглосуточно находиться в сопровождении назначенного им гвардейца. А вы, боюсь, не имеете даже права сейчас находиться рядом с ней в этом саду. — Вы правы, вы отличный воин, капитан Агрест. Но знаете ли вы, где место отличным воинам? На плите славы в мемориальном зале. — Для меня будет честью погибнуть во имя короля и оставить свое имя на священной доске. Ведь нет большего позора, чем умереть, как пьяница, но быть похороненным, как императорский сын. — Слушай сюда… Адриан вскинул меч прежде, чем острие вражеского оружия уперлось ему в грудь. Герцог держался раскованно, размахивая фамильным мечом с чувством демонстративного превосходства, но сила, с которой он пытался угрожать Адриану, была ничем, по сравнению со дьявольским смерчем, который Адриан прямо сейчас мог обрушить на его голову. Капля незначительного усилия — и будущий король Франции сможет править только собственными грехами в преисподней. Вид его растерзанного тела принес бы Адриану немалое удовольствие, и возможно, он бы даже смог после этого спать без привычных кошмарный сновидений, но ничего из этого не стоило трепещущего ужаса, ожесточившего черты Маринетт. Но герцог напирал, и Адриан не мог отступить. Меч герцога уверенно сдавал позиции, и его лицо все сильнее мрачнело по мере того, как начинало дрожать его предплечье от мощного напора. — О Господи, вы это слышали!? Кажется, кто-то идет, — вскрикнула Маринетт, бросаясь к плечу герцога. Тот уронил руку, скорее от усталости, чем от ее касания, и Адриан мог бы по инерции отрубить ему кисть, если бы Маринетт не мелькала в опасной близости к нему, — Нас не должны видеть вместе, герцог! Если они… если мы… а если отец… Маринетт забормотала бессвязный бред, ее глаза метались из стороны в сторону в бешеном ритме. Герцог был взволнован и сбит с толку ее возрастающей паникой, но Адриан читал ее, как собственный личный дневник: она не была напугана, нет, принцесса не была одной из тех пугливых барышень, что взвизгивали при виде полевой мыши и бросались в слезы при малейшем крике, — Маринетт не была напугана, она лишь хваталась за всякую возможность кинуть взгляд на Адриана. Герцог же, как и любой тщеславный мужчина, видящий в своих нескольких сантиметрах роста и лишних килограммах веса бесспорное основание для покровительства над «слабым полом», мгновенно убрал оружие и снисходительно погладил девичье плечо. — Я понимаю, принцесса. Я не позволю вашей безупречной репутации пошатнуться из-за столь глупого недоразумения. Это станет самой жестокой несправедливостью в мире, если хоть одна грязная мысль о вас промелькнет в чьем-то узком умишке. Я же… Я же не могу быть более благодарен вам за эту прекрасную ночь, — герцог припал на одно колено и, не поднимая глаз, прижался губами к костяшкам ее пальцев. Адриан отвернулся, почувствовав, как лезвие его собственного меча, который он так и не убрал, впилось ему в ладонь, — Не могу дождаться, когда все ночи на этом свете будут принадлежать только нам с вами. Терпение Адриана лопнуло, и он резко выдернул ладонь Маринетт из оков галантных рук и потащил ее к садовой ограде. Он прекрасно осознавал, что подобная грубость, к тому же выказанная будущему королю Франции, могла и, вероятно, будет стоить ему жизни, но гореть ему аду, если он собирался жить в том время, когда «все ночи на этом свете будут принадлежать только им двоим». Ему лишь хотелось броситься бежать, чтобы поскорее покинуть это место, чтобы не слышать этой правды, чтобы не видеть этой реальности, чтобы вновь очутиться в мире сладкой лжи, где дама, которую он держал в своих объятиях, принадлежала ему. Адриан понял, что практически перешел на панический бег, когда услышал за спиной тяжелые вздохи Маринетт. Ее дыхание прерывалось, и тугой корсет, обвивший ее талию, почти стал ее палачом, но она не произнесла ни слова. Она была бледной, как сама Луна, и тихой, как ночь. Она была такой сейчас, и она была такой всегда. Но еще мгновение назад он не мог узнать ее в ветреной кокетке. — И как это понимать? — спросил Адриан, проиграв борьбу с собственными раздражением. — О чем вы? — спросила Маринетт, шумно втягивая ртом воздух. — Сначала вы посреди ночи сбегаете на тайное свидание, а потом сами же его срываете, придумав глупость про приближающихся людей? — Мы не будем об этом говорить, — отрезала Маринетт и прибавила шагу. — Почему же? Или вы тоже переживаете о своей безупречной репутации и не хотите, чтобы я дурно о вас подумал? — Адриан не хотел этого говорить, но едкая обида, смешавшаяся со жгучей ревностью и неизбежностью проигрыша, вытаскивала из него эти острые слова. — Перестаньте вести себя, как глупый ребенок, капитан! — Как глупой ребенок? Кем еще я, по-вашему, являюсь, принцесса? Не кажется ли вам, что мое место и впрямь в мемориальном зале? Маринетт резко остановилась, и Адриан замер вслед за ней, поверженный метаемыми ею молниям. — На колено, рыцарь, — колено Адриана мгновенно встретилось с землей, уловив на уровне подсознания приказ своей дамы. Маринетт крепко, немного грубо схватила его за подбородок и подняла голову так, чтобы металлический блеск ее строгих глаз наверняка пригвоздил его к ее ногам. Адриана пробрала дрожь от ее взгляда, — Я скажу это сейчас и больше никогда к этому не вернусь. Герцог станет моим мужем. Он будет королем Франции. Он будет делить со мной кровать, утреннюю трапезу, детей… — она наклонилась и произнесла яростным шепотом, способным прожечь насквозь земное ядро, — Но никогда… никогда я не поделю с ним свое королевство. Это будет моя корона и мои люди. Отец может подавить мою волю, лишить меня счастья и разбить мне сердце, но все это будет неважно, когда его правление подойдет к концу. Никогда больше мой народ не будет под подобным гнетом. И я не стану рисковать тем, ради чего отдаю свою жизнь, позволяя герцогу хоть на секунду вообразить себя правителем. Это королевство станет моим настоящим мужем, кровным дитем, страстным любовником и чутким отцом. И, видит Бог, я сделаю все ради его защиты и благополучия. Если для этого надо надеть маску безмозглой куклы, то я буду носить ее до тех пор, пока она не раскрошится под моими ногами наряду с костями моих врагов. Адриана затрясло. Его тело загорелось от благоговейного восхищения и очередного напоминания, почему он потерял от нее голову. Удовольствие, с которым он стоял перед ней на коленях, не могло сравниться даже в эйфорией от самого сильного дурмана: он ползал бы за ней на четвереньках всю жизнь, только бы видеть ее хрупкий, но величественный, полный могущества и власти стан, только бы чувствовать ее руку, направляющую королевство по пути добродетели, только бы защитить ее от всего мира, пока она защищает этот мир. Он стал бы ее живыми доспехами, ее непоколебимой опорой на пути к великой цели, ее безусловной поддержкой и всем, чем она хотела бы его видеть, если бы только она позволила ему остаться рядом. Эта ночь стала для него последней каплей. Он всегда помнил, что ему есть, что терять, но никогда доныне он не был так близок к потере, так что сейчас он позволил отчаянию взять над ним вверх. Как безумный, он вскочил на ноги и прильнул к ее губам. Его сознание помутилось, оставляя только страсть и голые инстинкты, в ту секунду, когда он почувствовал, что Маринетт отвечает ему с не меньшей пылкостью. Это не было похоже ни на что, что было между ними до этого: как последний глоток воздуха, как предсмертное желание. Последние границы были стерты. Дрожащими пальцами Маринетт хваталась за ворот его рубашки, словно боялась, что в следующее мгновение Адриан растворится в тумане, ее стройное тело податливо отвечало на оказанные ласки, извиваясь под давлением мужским рук, и Адриан, приняв это за негласное одобрение, набрался смелости самым постыдным образом исследовать места, лишь думая о которых в любое другое время он покрылся бы краской. — Моя Королева… — Адриан неосознанно углубил поцелуй, и Маринетт не сдержала стона: достаточно тихого, чтобы не потревожить покой ночи, но достаточно громкого, чтобы волной жара прокатиться по телу, — Моя Маринетт… Я умру за вас. Я убью любого за вас. Моя Маринетт. Так он называл ее в своих мечтах. Диких, необузданных сновидениях, полных ярких красок, звуков и запахов, которые всегда, вне зависимости от того, насколько были прекрасны, меркли на фоне неземного очарования его Маринетт. И вот он назвал ее так вслух. Облачил свое желание в реальность, позволяя ему проскользнуть в настоящий мир и потеряться в подобном множестве бесполезных признаний. Ведь сложно было не поддаться, когда она была так реальна в его руках: она прижималась к нему так сильно, что ее сердце билось у него под грудью, ее гладкая кожа горела под его пальцами и вспыхивала под его поцелуями, тяжелое дыхание, смешавшееся со стонами, заполонило его сознание, вытесняя все внешние звуки. — Я убью его, — между поцелуями прошептал Адриан, — Я убью его, и вы станете вдовой. Ее влажные от поцелуя губы сомкнулись на его ключице, и он зарычал. — Меня выдадут замуж за другого быстрее, чем душа покинет его тело. Адриан запустил ладонь в ее шелковистые, спутавшиеся от ветра и безумия волосы, и спустился вниз к соблазнительной шее. Отстраняясь, в хаосе движений он неловко мазнул по ее груди, чем заставил ее вздрогнуть. — Мне все равно. Я убью всех. Каждого. Кто посмотрит на вас, подойдет к вам, посмеет просить вашей руки и предлагать вам свое сердце, — Адриан проложил дорожку поцелуев вдоль ее шеи, настойчиво спускаясь к линии декольте. Он был взволнован и разгорячен фантазиями о тех звуках, что он вырвет из ее прекрасного рта, коснувшись груди губами, а не рукой, — Я вытащу его у них из груди и превращу в песок под вашими ногами, что вам даже взглянуть на них не захочется. Адриан заметил, как широко распахнулись ее удивительные глаза, и Маринетт поспешно закрыла рукой рот, чтобы не разбудить округу непристойными звуками, резонирующими по ее телу, пока Адриан обводил языком каждую пробежавшую по ее телу мурашку. — Бессмысленно, — сквозь пальцы выдохнула Маринетт, но в ее кружащихся мыслях слова не хотели связываться в предложение, — Мне… мне никогда не захочется. Истинный любовник… иных не возжелает… объятий, кроме… Ах!… солюбовных ему. Адриан оторвался от шеи, — он не думал, что теперь когда-нибудь в жизни сможет отпустить ее, — и, обняв руками ее лицо, прижался лбом к ее лбу. — Я люблю вас, Маринетт. Я так беспомощно в вас влюблен, что я безумен. И, казалось, связь, что запретной нитью соединяла их израненные сердца и практически порвалась сегодня под гнетом неподвластных событий, засверкала, освещая крошечное расстояние между их телами. В ее взгляде горела любовь, любовь болезненная, бесправная, растравленная, но любовь искренняя, решительная, всепоглощающая. И лишь за одно только это мгновение Адриан готов был бороться всю жизнь. Маринетт раскрыла рот, и Адриан с замиранием сердца ожидал ответного признания, которое навсегда перечеркнет их прежнюю жизнь, но ее рот снова захлопнулся, так же, как и его сердце рухнуло в глубины земной коры, когда за его спиной раздался демонстративный кашель. Время вокруг них застыло, и не успел страх исказить лицо Маринетт, как Адриан уже развернулся, выставив вперед меч. Герцог, широко улыбаясь, внимательно изучал их внешний вид. Оба выглядели так, что объяснения были бесполезны. — Даже представить не мог, что у столь почтенного короля вырастет такая… — он замолчал, подбирая слова, — …такая распутная дочь. Еще минуту назад вы бессовестно флиртовали со мной, а сейчас резвитесь в компании капитана. Герцог так широко улыбался, словно вся эта ситуация приносила ему неописуемое веселье. Его взгляд был прикован к принцессе, чье лицо едва виднелось из-за спины Адриана, и обращался он лишь к ней, игнорируя хищника, готового в любую секунду пуститься в бой. — Но не переживайте, моя дорогая. Я понимаю, как иногда сложно бывает противостоять силе удовольствия. Считайте это моим подарком на нашу свадьбу. Ведь теперь я намерен жениться на вас, как можно скорее. Вероятно, даже завтра. Тогда-то, будьте уверены, любые прогулки станут для вас непозволительной роскошью, уж я об этом позабочусь. Когда герцог перевел взгляд на Адриана, его лицо потеряло всякую эмоцию. На Адриана смотрело пустое, безжизненное лицо с расплывчатыми чертами. — А что касается вас, капитан. Я, судя по всему, вас переоценил. Ваше место не в священной могиле, а на обычной виселице, с которой вы и будете наблюдать за главной свадьбой королевства. Но не расстраивайтесь. Вы еще встретиться с моей женой там, где неизбежно встречаются все грешники. — Вы все не так поняли, я могу… — испуганно начала Маринетт, но Адриан решительно сделал шаг в сторону, полностью закрывая ее своей спиной. — Ваше Высочество, возвращайтесь в замок, — наконец-то подал голос Адриан. Герцог криво усмехнулся, услышав из его уст столь формальное обращение, и эта мерзкая ухмылка не оставила Адриану другого выбора. — Нет, просто позвольте мне объясниться! — отчаянно взвыла Маринетт, хватая Адриана за плечо в попытке выйти вперед. — Я сказал уходите! — крикнул Адриан, от чего герцог рассмеялся в голос. Через секунду он добавил уже тише, но не менее устрашающе, — Гвардеец у ворот доведет вас до покоев. Я вернусь на свой пост позднее. Маринетт долго колебалась, но его спина не расслаблялись, а руки не переставали сжимать меч. Он ни разу на нее не взглянул. Он смотрел лишь вперед, на мужчину, обещавшего им смерть, и от страха осознания у нее подкосились ноги. Последний раз бросив взгляд на Луну, которой был известен исход, она ушла, оставив Судьбе и Господу Богу решать их будущее. Маринетт ушла, и у Адриана больше ничего не осталось.

***

Адриан не боялся смерти. Он был воином всю жизнь, и, как всякий воин, всегда поджидал смерть рядом: свою или врага. Она не казалась чем-то устрашающим, чем-то трагичным или стоящим горьких слез. Смерть — поражение. А истинный воин принимает поражение с достоинством. Адриан не боялся оставить Маринетт одну. Ее сердце было полно храбрости, ее мужества хватило бы, чтобы вести за собой целые рыцарские легионы, а извилистая смекалка и сообразительность вкупе с предприимчивой хитростью и изяществом делали ее практически непобедимой. Она станет величайшей королевой, и время ее правления, безусловно, окрасит историю Франции яркими красками. Он боялся оставить ее не одну. Преклонив колено и прижав голову к груди, Адриан стоял посреди пестрящей золотом комнаты. Богатые убранства тронного зала купались в лучах утреннего солнца, и весь мир молчал, ожидая приказа. — Как это вообще могло произойти! — разгневанно воскликнул король, ударив кулаком по своему трону. — Боюсь, у меня нет ответа, Ваше Величество, — покорно ответил Адриан. В эту секунду он готов был принять из уст короля любой приговор: его душа была лишена тревоги. — А у кого он тогда есть, капитан!? У герцога? Так он уже высказал все, что мог сказать. Король встал и жесткой походкой судьи подобрался к Адриану. — Хорошо, что это произошло до свадьбы. Это разбило бы принцессе сердце, — сказал Адриан, набравшись смелости поднять на короля взгляд. — Радуешься смерти герцога, щенок!? — выплюнул король, схватив его за ворот плаща, но в его глазах читалось лишь раздражение и бесконечное недовольство. — Нет, что вы, конечно нет. Простите мою дерзость, Ваше Величество. — Боже милостивый, — он шумно выдохнул и, отпустив Адриана, махнул рукой, — Ладно. Убедись, что сад закрыт, и каждый миллиметр площади досконально проверен. К завтрашнему вечеру ожидаю отчет лично от тебя. Виновного ко мне, огласке не предавать, только этого перед походом нам не хватало. — Будет сделано, Ваше Величество. — Если хоть на секунду отойдешь от моей дочери — повторишь судьбу герцога, понял? Стой у ее дверей день и ночь. По два гвардейца к каждому входу на ее этаж, проверь слуг, сошли всех работников сада. — Конечно, Ваше Величество. Вы же знаете, ради принцессы я не пожалею жизни. Ни своей, ни противника.