Как весело сиял снежинками

      В воздухе витало веселье, мороз и дымок, исходящий от церковных свечей, которые старательно освещали небольшую, слегка захламленную спальню, пропахшую масляными заграничными духами, ладаном и слегка пылью. Глядя на всю комнату целиком, хотелось смеяться: уж очень инородно, среди кучи раскиданной одежды, листков бумаги, грамосткого не модного шкафа, выглядела старинная Богородица и эти свечи. Наверное они были единственными святыми в этой безбожной, бессовестной комнате. Впрочем, на этот морализм стоило только лишь цокнуть и закатить глаза, как сейчас закатывала глаза, с некоторыми вздохами, русская Сафо.       Сейчас ей самой было глубоко плевать на икону, строго смотрящую на их прелюбодеяние (что, кстати грех), и на все остальные моральные принципы и устои. Сейчас, когда её запястий мягко касаются холодные пальчики, слегка сжимая их, а шея покрывается мурашками и поцелуями, ей плевать абсолютно на все. — Соня, вы снова проиграли! — резко прерываются все взаимодействия с кожей, на которой остаются лишь фантомные прикосновения. — Сегодня явно не ваш день, у меня снова червонный король!       Перед глазами замелькала карта и послышался издевательский смех. Слышать его, если честно, не хотелось; хотелось, чтобы Марина поспешила занять свое зево более интересными вещами, но сама она, видимо, не разделяла этой прихоти. Она уселась, теперь уже, по-турецки, на кровать, слезая с колен Софии, и медленно качаясь из стороны в сторону, теребила свои волосы, которые только вчера стали на четверть короче. — Теперь уж признайте, что мне идёт новая стрижка! — смотрела она с каким-то азартом, но все таки с долей искренней надежды. — Да ни за что на свете. Выглядите как мальчишка небритый, нечесаный. Как хулиганистый школьник какой-то... Даже не школьник, как беспризорный цыганенок. Скверно, в общем. — отпираться теперь было даже не отстаиванием своего мнения, а необходимостью, чтобы продолжать эту странную игру, которая не могла закончится хорошо.       Теперь тело пылало жаждой страстных прикосновений, глаза смотрели замыленно, даже куда-то сквозь Марины, а сердце сжималось все сильнее и сильнее с каждым ударом. Но какими бы просящими сейчас не были глаза Софии, никаких действий с противоположной стороны кровати не предпринималось. — Сонечка, скажите, мне ведь идёт? — Мальчишка, ей богу мальчишка — с придыханием и нетерпением в голосе проговорила София, будто бы от признания красоты Цветаевой пострадает собственное эго.       И будто это подействовало и отличалось от прежних ответов на один и тот же вопрос. Так почему же Марина теперь так жарко целует? Теперь напомаженные на лице не только губы Софии, да и не только на лице. Поцелуи блуждают где-то на щеках, на подбородке, на челюсти и под ней, возле уха и на шее, разливаются кровью прилипшей к щекам, окрашивающей и греющей замёрзшее лицо.       Посильнее бы прижаться, согреться, посильнее бы быть расцелованной и разласкованной, только бы посильнее. Марина на фоне темного окна, в которое убаюкивающе, будто пытаясь успокоить пыл двух бесстыжих дам, завывал стеклянный, колющий мороз, почти светилась, она будто сама была свечой, только не церковной. А если и церковной, то только свечой за упокой нервов Софии.       Марина падает головой на вздымающуюся грудь, слышит стук сердца, водит пальцами по эмалевой брошке-цветку, красующейся на новом платье, изредка касаясь его губами, дабы почувствовать холод ювелирного изделия, и каждой клеточкой тела ощущает тяжёлое дыхание. София обняв тело ногами, прижимала соратницу ближе, перебирала каждый завиток волос, щекоча спускалась пальцами к сонной щеке Марины, и умилялась тому, как она ластиться к её рукам. — Марина, вы мне нравитесь. И ваша нелепая стрижка нравится, и то, что вы похожа на мальчишку.— волной нежности растворялись эти слова в воздухе; их, казалось, даже нельзя услышать, их уже давно сожгли свечи. — Я вас люблю, кажется... — Вы обещали не влюбляться. — Вы обещали не влюблять. ...       Люди любят грозу в начале мая, когда пишутся стихи, под мелодию неугомонных капель и журчащих ручьев. Только вот почему-то стихи не пишутся и даже не читаются. Все помещение окутано скукой и возможно одиночеством, что же ещё нужно музе? Легко ведь романтизировать одиночество, легко ведь писать глупые стихи, слушая как грозные раскаты грома сигнализируют о столкновении туч, легко ведь можно заслушаться на эту симфонию из звуков драки тяжёлых облаков, таких же тяжёлых грустных капель и гудящий вой ветра. Так заслушалась и София, не замечая, как кроме капель по двери стучит ещё и человеческая рука. Кажется, это муза пришла...       Несколько замешкавшись, Парнок спешит отворить двери в её скромную обитель и впустить в квартиру не только незваного гостя, но и запах сырой земли смешанной с грязью города.       Однако перед дверью стояло лишь только чужое отсутствие, а под его ногами свёрток, завязанный грубым шпагатом, покрывшейся грязью и промокший. Может это шутка глупая, или действительно муза.       В спальне на остывшей кровати, неаккуратно разорвав первый слой бумаги, София смотрит на конверт: адресант — ошибка, адресат — час моей первой катастрофы. Сам конверт из хорошей плотной бумаги, не российский, а в нижнем углу красуется флаг Богемии.       Лишь открыв его на Соню сыплется огромное количество исписанных листов, которые на вид и не поместились бы в этот конвертик. Хватаясь за первый попавшийся смятый листок София читает первую строку стихотворения: «Как весело сиял снежинками...»

И теперь, кажется стихи будут читаться, и даже писаться.