Языком цветов я кричал тебе о любви

Впервые Лини принес ему белые лилии. Фремине тогда был не в духе и не прогнал новичка разве что из большого нежелания разводить шум: обитатели Дома Очага к тому моменту уже разбрелись по спальням. — Я хотел извиниться, — улыбался Лини, нервно пряча руки за спиной. — Линетт не со зла это, у нее просто… не клеятся отношения с механизмами, ха-ха. Фремине не удостоил его взглядом, но нахмурился. Последствия отношений Линетт с техникой как раз лежали перед ним на столе и настоятельно требовали ремонта. С тех пор как Отец привел близнецов, работы у Фремине значительно прибавилось. Теперь еще и этот… — Я могу помочь, если нужно, ты только скажи. — Мне ничего не нужно, — торопливо ответил Фремине, и улыбка Лини дрогнула. — Не мешай. Уходи. — Вот как… Прости, да, ты прав, мне лучше уйти. Дай знать, если что-то понадобится. Фремине услышал, как тот стремительно развернулся на каблуках и покинул его спальню-мастерскую, оставив после себя лишь легкий цветочный запах и повисшее в воздухе без ответа «Доброй тебе ночи». Юноша насупился: и что только Отец нашел в них?.. Линетт, эта ходячая катастрофа для любого здравомыслящего механика, и Лини со своей идиотской улыбкой… Пожалуй, именно улыбку Фремине не любил в нем более прочего — ее нарочитое добродушие почти физически удушало. Еще и запах этот… Цветы Фремине нашел только утром, уставший и больной от ночевки за столом. Белые лепестки подувяли без воды, и юноша задушил в себе сиюминутное желание избавиться от них — цветы, в конце концов, не виноваты, что их принес двуличный балабол. Может, стоит отдать их кому-то еще?.. За завтраком Лини порывался было подойти к нему еще раз, но под хмурым взглядом несколько растерялся, чем Фремине не преминул воспользоваться и исчез из его поля видимости. К полудню починка была закончена, несчастный механизм вернулся в строй — хотелось верить, что надолго, — и даже Линетт доверительно заверила, что даже дышать в его сторону больше не будет. Фремине вздохнул было с облегчением, но, как позже выяснилось, зря. Лини медленно расхаживал у его комнаты, нервно заламывая руки, но как только заметил Фремине, то сразу просиял и стремительно направился к нему. — Ты такой замечательный! — воскликнул он, пустив в ход ослепительнейшую улыбку. Фремине лишь вовремя успел увернуться от его объятий и, охваченный внезапным приливом смелости, вдруг решил дать отпор: — Прекрати улыбаться так, будто действительно так считаешь. И от твоих цветов у меня голова раскалывается. Лица Лини в тот момент он не увидел, что, наверное, было к лучшему, и поспешил скрыться за дверью. В ушах неприятно шумело. За время его отсутствия комната проветрилась, и дышать стало чуть легче, но Фремине все равно чувствовал себя так, будто вот-вот истратит весь кислород. Он упал на нерасправленную кровать и провалился в глубокий сон, в котором он то погружался в бездну, то парил над бесконечными лилиевыми плантациями. Утром он обнаружил себя под одеялом, а на столе — маленькую связку анемонов с запиской «Мне жаль, что тебе не понравились лилии, но я правда считаю тебя замечательным». В комнате было свежо. Больше эту тему они не поднимали. Лини вел себя, как будто не проникал в его комнату по ночам, но с тех пор Фремине неизменно находил у себя самые разные цветы. Потом стал находить и самого Лини — тот любил заваливаться без приглашения и копаться в механизмах, стойко вытягивая на себе неловкие разговоры и недовольные взгляды. Фремине привык к нему — и по неосторожности позволил подобраться слишком близко. Однажды Лини развернул его к себе и притянул ближе — ближе, чем кто-либо осмеливался. Дезориентированный, Фремине мог лишь беспомощно смотреть в чужие глаза напротив, полные игривого смеха, неожиданно теплые, пока Лини невесомо очертил пальцами линию его скул и заправил за ухо волосы. — Что ты делаешь? — беззвучно прошептал Фремине, чувствуя, как стремительно краснеет под чужим пристальным взглядом. — Проверяю кое-что, — так же тихо ответил ему Лини и отпрянул, возвращаясь к прерванной инспекции механизма. Фремине шумно вздохнул, с неудовольствием отмечая, как подпрыгнуло в грудине сердце, и машинально потянулся поправить волосы, как вдруг почувствовал под пальцами бархатную нежность трепетного цветка. Лини все это время искоса наблюдал за ним и улыбался — в этот раз легко и по-настоящему. — Тебе идет, — резюмировал он. В волосах Фремине обнаружил колокольчик нежного голубого оттенка. Потом Фремине попал в лазарет после очередного задания, и близнецы всё суетились подле него, словно он не ногой зацепился за корягу под водой, а переломал себе все ребра и лишился нескольких пальцев. Вообще, в Доме Очага такое не поощрялось, но любимцу Отца дозволяли многое, в том числе — выбирать своих любимцев. Как именно Фремине удостоился такой судьбы, одним архонтам ведомо, но иногда было даже весело. — Он переживает за тебя, — поведала ему Линетт, предусмотрительно отослав брата за чаем. Хтоническое равнодушие ее голоса всегда сбивало Фремине с толку. — Даже принес тебе хризантемы. На прикроватном столике действительно стояла ваза пышных розовых цветов. Юноша даже не сразу заметил их, привыкший к выходкам Лини. — Он постоянно мне их таскает. — Правда? Кажется, в этот раз Линетт была искренне заинтересована, но Фремине никогда не мог понять ее мыслей. Какое-то время ему казалось, что они с ней похожи, но быстро осознал, что отрешенность девушки имеет совершенно иную природу. Он не успел придумать ответ, когда Лини вернулся с подносом и чашками, да и Линетт не настаивала на продолжении разговора, но все время чаепития Фремине то и дело ловил ее внимательный взгляд. Выписка совпала с прибытием Отца, и напряженный разговор случился словно бы сам собой. Фремине убеждал себя, что готов понести наказание за неудачу, но холодный взгляд и деланно спокойный голос оказалось вынести тяжелее, чем виделось в голове. Смятенный и разбитый, он несколько часов провел у городских стен. Лини нашел его, когда пик отчаяния оказался погребен под толщами бездушной воды и гнетущее равнодушие к будущему наказанию почти слилось с ощущением пустоты в душе. — Отец просто волнуется, — нарушил холодную тишину Лини, опускаясь на камень рядом с товарищем. — Он просто… не знает, как выразить это лучше. Фремине обернулся к нему, перехватывая такой же затравленный взгляд, какой, должно быть, был сейчас у него самого. Они давно уже знали, что Отец на самом деле всегда был равнодушен к их делам, но и мир был слишком жесток к ним, таким космически одиноким душам, что никто не смел произнести то вслух — и разрушить иллюзию дома окончательно. — Я понимаю. Так они просидели еще какое-то время, деля на двоих невысказанные тревоги и печали, пока на горизонте солнце не начало заваливаться за горизонт. Лини встал первым. — Я буду занят какое-то время, — вместо прощания бросил он. — Возвращайся к ужину. И ушел, оставив после себя на камне россыпь белоснежных ирисов. Тишина, поселившаяся в комнате Фремине на долгие недели, окончательно изъела его на излете второго месяца. Они иногда пересекались с Лини в Доме, но тот перестал приходить и донимать его своими трюками — и цветами. Даже самому себе было сложно признаться, что в мастерской стало безумно тоскливо. Лишь вырвав близнецов из жизни, Фремине понял, как сильно он к ним прикипел. Возможно, в тот день звезды специально вели его по городу так, чтобы вывести к цветочной лавке в паре кварталов от Дома. Средних лет женщина с первым проблеском серебра в волосах как раз выносила на улицу вазоны с гортензиями, когда Фремине увидел их и сложил в голове бесхитростный паззл. Гораздо дольше осознания пришлось только уговаривать себя, что ему это действительно нужно. Фремине не питал никаких надежд, толкая дверь в комнату Лини, но та неожиданно поддалась, и, проглотив первичную панику, юноша вошел. Помещение было залито светом, золотом высвечивались в воздухе пылинки, и прямо посреди этого безобразия за столом восседал Лини, заваленный бумагами и чернильницами. Скрип двери заставил его встрепенуться и оторваться от бумаг, а когда он узнал визитера, то вскочил и бросился к нему, но замер всего в нескольких шагах. — Зачем ты здесь? Что-то случилось? — Лини хмурился и очевидно беспокоился, хотя скорее сам выглядел как человек, которому требовалась помощь: под глазами у него залегли темные пятна, сам белее кости. — Нет, всё хорошо. Я просто… — Фремине в последний момент проглотил «скучал». — Просто подумал, что давно тебя не видел, и… вот, держи. Лини переводил нечитаемый взгляд с гортензий на Фремине, по лицу его пробежала тень, и юноша было даже подумал, что что-то сделал не так, но неожиданно Лини сократил расстояние между ними и, сминая похожие на шар бутоны, заключил Фремине в объятия. Тот застыл, не зная, что следует делать. Даже так он чувствовал, как бешено у Лини пульсировало сердце в тот момент. — Можно я так побуду немного? — глухо и тихо спросил Лини, выдыхая Фремине в шею, отчего у того едва не подвернулись колени. Юноша ничего не ответил, но попытался высвободить руки и, потянувшись, обнял Лини в ответ. Касаться его плеч оказалось неожиданно правильно и естественно. Чуть позже Фремине будет вспоминать о всех тех шансах, которые Лини так благодушно ему предоставлял — и которые он сам так глупо игнорировал. В тот момент в голове Фремине было пусто, и только в сердце начинало зарождаться удивительное тепло. — Спасибо тебе, что зашел, — некоторое время спустя проговорил Лини и нехотя выпустил Фремине из объятий. — И прости за цветы, я просто… Фремине и думать забыл о цветах, да и слова эти едва не пропустил, заглядываясь на легкий румянец у Лини на щеках. — Я могу принести еще, если хочешь. — Не нужно! — неожиданно рьяно запротестовал Лини, но наткнувшись на вмиг похолодевший взгляд напротив отчаянно замахал руками, возвращаясь в свое привычное шутливо-игривое состояние. — Нет, я не то имел в виду. Давай лучше… давай как раньше. Обещаю, что скоро закончу, и все будет как раньше. Фремине уходил с мыслью, что отчаянно не желает как раньше. Раньше Лини не показывал ему своих слабостей. Раньше Лини ему только улыбался, чем порой невероятно выводил из себя. Раньше Лини не был с ним до конца искренен. В тот вечер Фремине засыпал с воспоминаниями о помятых цветах и фантомным ощущением тепла рук Лини, а поутру нашел на столе примулы. Лини, впрочем, обещание сдержал, но при этом умудрился едва не оказаться за решеткой — и непременно бы там оказался, не вступись за него белокурая путешественница. Они виделись всего пару раз, но близнецы настолько прониклись, что даже Линетт отзывалась о ней с ясно различимым в голосе интересом. Неудивительно поэтому, что в самый непримечательный день Фремине вдруг наткнулся на них на улице. Линетт куда-то запропастилась, а Лини ужом вился подле своей новой подруги и даже… подарил ей радужную розу. Фремине пробежался по воспоминаниям и не нашел в них такого цветка. Такого Лини ему никогда не приносил. Фремине был несведущ в цветочной символике, но тут дурак и тот смекнет, что к чему. Впрочем, оно и неудивительно: Лини был ярким и открытым, а то, что он столько лет был рядом с Фремине, скорее чудо, чем закономерность. Тем не менее, в груди неприятно кольнуло. — Хочешь я тоже подарю тебе розу? — Линетт как из ниоткуда выросла у него за спиной и прижалась, устраивая подбородок на плече, а руки — на поясе. — Мне это не нужно. — А если я скажу, что они от Лини, тогда примешь? — Перестань, пожалуйста… — слабо запротестовал Фремине. Почему все в этом мире так помешаны на цветах?! Лини тем временем отпустил путешественницу и переключил свое внимание на них. Он подошел, хмурый, и неодобрительно покачал головой. Фремине не видел, но был готов поклясться, что Линетт закатила глаза. — Не донимай его, дорогая сестра. Ты же знаешь, Фремине не любит, когда его трогают. Девушка на такое лишь фыркнула: — Будь осторожнее, дорогой брат. Я ведь тоже могу подарить ему магнолию. Лини на этих словах вдруг отпрянул и посмотрел на Линетт так, словно вместо нее видел подлинное чудовище, а потом отвернулся с нервным вздохом и начал расхаживать туда-сюда, причитая и заламывая руки — совсем как когда в самый первый раз притащился в мастерскую с лилиями. Фремине ненавидел, когда они общались так, словно его нет. Чувствуя, как в душе поднимается подзабытое вязкое раздражение, он вывернулся из рук Линетт и поспешил ретироваться. Лини как будто хотел ему что-то еще сказать, но под усталым взглядом синих глаз сдался и понурился. Фремине был на середине лестницы, когда услышал, как Линетт бесстрастно отчитывала брата: — Молодец, ты его расстроил. Лини что-то ей ответил, но Фремине больше не прислушивался. Ему было чисто по-человечески обидно. Конечно, Лини ничего ему не говорил и не делал, но юноша вдруг понял, что все-таки хотел бы получить розу — пускай хоть всего одну и больше никогда не находить в комнате цветы. Мысль об этом резанула по сердцу, и он лишь сильнее нахмурился. Воспоминания о других цветах не давали ему покоя, поэтому он спустя несколько бесконечно долгих минут бездумной потери внутри себя обнаружил, что пришел в библиотеку и застыл у стеллажа с атласом цветов в руках. Воровато осмотревшись, он поспешил к себе, впервые в жизни в Доме заперся и открыл книгу. По какой-то необъяснимой причине он никогда не задумывался, что, возможно, у всех этих цветов, что из года в год Лини таскал ему под разными предлогами, есть какой-то смысл. Фремине жил в окружении предсказуемости и систем, но символика — не его любимые механизмы, он не ведал ее законов и смыслов. Лини принес ему белые лилии и анемоны, извиняясь за сестру — символы чистоты и искренности намерений. Лини впервые показал ему фокус, подарив колокольчик — «я думаю о тебе». Хризантемы ему принесли близнецы, когда он умирал от тоски в лазарете — пожелание скорейшего выздоровления. Ирисами Лини поддерживал его в минуту отчаяния — «я ценю тебя». Гортензии Фремине сам принес ему — «вспомни обо мне». Примулы Лини оставил в ответ — «я не могу жить без тебя». «Я тоже могу подарить ему магнолию», говорила Линетт — «я непременно добьюсь тебя». Книга с грохотом упала на пол, когда раздался стук в дверь и ручка беспомощно дернулась. — Фремине, я… — раздался из-за двери голос Лини. — Мы можем поговорить? У Фремине вся картина мира рушилась и собиралась заново. Строки из атласа все еще стояли перед глазами, сотни мыслей, едва-едва оформленных в нечто целостное, вертелись на языке. Ему так многое нужно было узнать у Лини, но в то же время он не мог сдвинуться с места, понимая с удивительной четкостью, что разобьет себе сердце, если позволит надеяться. Но все же, все же!.. — Я не уйду, пока мы не поговорим. Это важно, правда. По голосу Лини словно тоже переживал — там — смерть и зарождение новой вселенной, и Фремине подумалось, как же страшно проходить через это в одиночку. На ватных ногах он пересек комнату и открыл дверь. Лини смотрел на него в глубоком отчаянии, сам сейчас — как старая обнаженная рана. — Послушай, я… Мне так жаль, что ты это увидел, — затараторил он, смотря куда угодно, лишь бы не в глаза. — Я не знал, что ты расстроишься из-за этой розы. Повел себя глупо. Думал, что розы — это такая ерунда, что тебе лучше подойдут другие… Если хочешь, я тебе всю комнату розами завалю. Ты только не обижайся на меня. Пожалуйста. Я не переживу. Закончил Лини совсем уж тихо, как будто сам не ожидал от себя и… как будто боялся, что магия их семейного статуса-кво развеется сразу же, как он позволит своим чувствам взять верх над разумом. Фремине смотрел на него невероятно долго и всё думал, как давно это началось. — Я прочитал про цветы. — Ты — прочитал?! — Лини наконец посмотрел на него и вспыхнул, вскидывая руки, словно прячась. Впрочем, Фремине и сам чувствовал себя так же неловко — и так же беспощадно краснел. Лини шумно выдохнул и отступил в сторону, отворачиваясь. Дышать сразу стало чуточку легче. — И… — И я не знаю, что должен сказать. Я не знаю, Лини. Мне жаль. Только сейчас Фремине заметил, что Лини притащил с собой веточку сирени — «ты моя первая любовь». Юноша прикрыл глаза, собираясь с силами, как готовился нырять в чернильную бездну неизведанного океана, и тихо добавил: — Но я не против, если ты все же подаришь мне магнолию раньше, чем Линетт. Несколько беспощадно медленных мгновений Лини шокированно смотрел на него, как на явление божественного чуда, потом подошел, аккуратно положил руки на плечи и позвал: — Посмотри на меня. — Фремине ничего ему не сказал и не открыл глаз. — Прошу. И в следующее мгновение Фремине почувствовал, как его губ коснулись в мягком, невинном поцелуе. Он неосторожно вздохнул, чувствуя, как свинцовая тяжесть оков и тревог спадает с него, забирая с собой сомнения и страхи. Лини улыбался ему, тихо смеялся и вновь целовал. Фремине не знал, сколько времени прошло к тому моменту, как он наконец смог поднять веки и столкнуться с реальностью. — Я люблю тебя, — сказал ему Лини, и никакие цветы для этого ему были больше не нужны.