Лиззи Борден взяла топор

Окна ее комнаты выходили на задний двор. На старый сад, за которым, судя по всему, уже несколько лет как перестали ухаживать. Скрытая шторами от посторонних глаз, она каждый вечер слушала скрип ржавых качелей на ветру и пыталась понять, как же так вышло, что этот двор и эти качели вдруг вновь оказались в ее жизни. Все случилось неделю назад, когда приехал брат. Именно тогда она обнаружила себя. Не где-то конкретно, а в принципе. Она была уверена, что перестала существовать еще очень давно, и вдруг осознала, что стоит посреди гостиной и слушает разговор двоих мужчин о погоде. Брат и муж, увлеченные беседой, не обращали на нее никакого внимания, иначе бы заметили, что она разглядывает их чересчур пристально. Оба были старше, чем в последнюю встречу, и выглядели куда состоятельнее, да и сама гостиная, хоть явно была той самой ее гостиной — вдруг сделалась совсем другой, дорогой и роскошной. Новые шпалеры на стенах, новые кресла, столик, хоть и прежний, но явно совсем недавно покрыт лаком — все это обрушилось на нее мигренью. Мужчины все говорили: о необычайно жарком лете, о дождях, которые, по их словам, ожидались не раньше, чем в августе, о том, как засуха скажется на урожае и не повлечет ли это рост цен на зерно — в какой-то момент их разговор превратился в сплошной гул, и она, утомившись от роли стороннего наблюдателя, попросила ее простить и покинула гостиную. Ощущение неправильности происходящего, не покидающее ее последние несколько минут, усилилось, когда собственный голос прозвучал как-то чужеродно: будто и не ее вовсе. Ступая по незнакомому ковру, но такой знакомой лестнице, она поднялась наверх, к своей спальне, и замерла, уставившись на дверную ручку. Ручка тоже оказалась совсем не такой, какой она ее помнила до того… До того, как потерялась во мраке. Несмело обхватив серебряную завитушку, надавила на нее и после совсем непривычного ей щелчка — куда более мягкого и тихого, чем прежде — вошла в комнату. В ту комнату, которая была ее последним воспоминанием до этого дня. И где теперь, пристроившись в кресле с шитьем, сидела совершенно незнакомая ей женщина. Женщина глянула неодобрительно, но коротко — тотчас вернулась к своему занятию, лишь с губ сорвался грубый, но совершенно беспристрастный вопрос: — Чего тебе? Незнакомка вела себя расслабленно и по-хозяйски в этом непривычно роскошном месте, которое, хоть и напоминало формой ее былую спальню, все же таковой больше явно не являлось. Не ответив, она бросилась прочь, к детской, но и тут вместо двух привычных маленьких кроваток обнаружилась одна большая, из резного черного дерева, а на месте коробок с игрушками — ящики с платьями. Потрепанные сказки на столике сменились новеньким сборником поэзии, а самодельный плакат с пони на стене заменило массивное зеркало в черной оправе. И отражение… Она впервые за время своего обнаружения взглянула на себя со стороны. Взглянула и не узнала. Лишь только волосы — по-прежнему огненные, но собранные совсем на другой манер, — выдавали в ней сходство с самой собой; в остальном же на нее смотрел совершенно другой человек. В этот момент на пороге возникла недавняя женщина, очевидно, рассерженная и обеспокоенная ее странным поведением. Прошла в комнату и, недовольно скривившись, поинтересовалась: — И долго будут продолжаться твои глупые игры, Лиззи Эндрю? Именно тогда, семь дней назад, она и узнала, что она — Лиззи Борден. Не Сара, больше не Сара. Теперь, прислушиваясь к скрипу качелей, она, как и всю прошедшую неделю, усердно думала над тем, почему же Создателю было угодно вернуть ее к жизни таким извращенным способом? Ее, почившую, как оказалось, тридцать лет назад, неожиданно выбросило из небытия в тело ее взрослой дочери. Божья воля казалась ей непостижимой, ясным оставалось лишь одно: она, посланница небес, оказалась на грешной земле не просто так. Эмма, ее старшая дочь, словно мама укачивала ее в своих объятиях, называя милой бедной сестренкой. Все разговоры, которые она пыталась начать за эту неделю, Эмма обрывала одной короткой фразой: «Ты не в себе». О, как же дочь была права! В принципе, жить новой жизнью оказалось нетрудно: ни муж, ни его новая жена не обращали на дочерей никакого внимания, лишь брат, в моменты, когда не был занят скучными беседами о делах, уделял ей время. Как и остальные, он видел в ней лишь младшую племянницу, но то и дело подмечал «как сильно своими суждениями и характером она напоминает почившую мать». — Видишь, — после этого говорила она вечерами Эмме, — Джон что-то чувствует, он словно бы, сам того не осознавая, узнает меня. Эмма привычно качала головой, сетуя, что с приездом дядюшки разум «бедной несчастной сестрицы» помутился. Дочь даже предложила — аккуратно и завуалированно — обратиться к специалистам, которые «непременно помогут вернуться к реальности». Щедрое предложение было проигнорировано и в конечном итоге разговоры о переселении ее души в тело младшей дочери перестали подниматься. А потом разом два дорогих сердцу человека покинули ее. Брат, крепко обняв на прощание, уехал домой, Эмма — отбыла навестить подругу. Разумеется, она звала младшую сестру поехать вместе. Как она сказала, «развеяться». Эмма искренне надеялась, что поездка сумеет принести ее «сестре» такое важное исцеление, вытравит из ее ума и сердца мысли о перерождении, божьем предназначении и переселении душ. Пожалуй, эта поездка действительно могла помочь. Там, вдали от родного дома, мать и дочь могли поговорить более откровенно и долго, и тогда бы Эмма поняла — это все не глупая фантазия. Она бы осознала, что ее Лиззи больше не живет в этом теле, и вместе бы они наверняка пришли к единому мнению отчего подобное вообще произошло и в чем заключалась божья воля. Но, увы, разговору не судилось случиться, потому как странное недомогание еще ночью скрутило желудок, и Эмма в итоге отбыла одна. И, ставший чуждым дом, сделался еще более чужим и холодным. Женщина, ныне называющаяся хозяйкой дома, не стала особо убиваться о здоровье своей «падчерицы»: занялась шитьем, отгородившись дверью с серебряной ручкой. Служанку же она сама отправила отдохнуть — не хотелось участия от посторонних. Как часом позже отправила подремать и вернувшегося с работы мужа. Он поблагодарил «дочку» о заботе и, даже не спросив, стало ли ей лучше, ушел в кабинет, откуда совсем скоро послышался размеренный сап. Ее не ее дом погрузился в тишину, лишь все так же противно скрипели за окном заржавевшие качели. Во дворе, за которым никто не приглядывал, как не приглядывали в этой семье и за двумя несчастными молодыми женщинами, трава давно выросла по пояс. День был знойный, как и все предыдущие, и хоть уже наступил август, дождя не предвиделось. Божья милость не являла себя, равно как и воля, и одиночество ощущалось настолько полно, что закололо сердце. В этом доме прежде не было ни серебра, ни позолоты, зато в каждом дюйме жила любовь, теперь же роскошь ослепляла, но тоска душила. И там, у окна бывшей детской, слушая скрип качелей, она вдруг выцепила среди трав смутные очертания кое-чего занятного, и божья воля обрушилась на нее озарением. Улыбнувшись не своему отражению и пригладив такие свои, но чужие волосы, она сбежала по лестнице во двор и, нырнув в высокие травы, добралась до своей находки. Деревянная ручка, ржавое лезвие в бурых пятнах — кровь? Это не имело значения. Была ли кровь прежде на этой стали? Не все ли равно? Ведь божьей волей ей там рано или поздно в любом случае предстояло оказаться. Взглянув со своего места на окно бывшей детской, на штору, за которой целую неделю стояла, пытаясь осознать свою судьбу и свое предназначение, ощутившая вдруг, что все недомогания разом покидают ее тело, Лиззи Борден взяла топор.