В этот раз я спасу тебя

      Осенние дни, словно ливни, такие же тоскливые и холодные, пропитаны запахом прелых листьев, грязи, машинного масла и нотками дымящей лаванды из церкви неподалёку. В эту пору люди больше походят на фантомов, что слоняются туда-обратно, не имея пути и цели. Солнца почти не видно, природа готовится к спячке, медленно умирая, дабы спустя месяцы возродиться в своём самом изысканном обличье.       Но всё меняется за неделю до праздника всех святых. Город Ашвилл, что в округе Банком, на самом западе штата Северная Каролина приобретает новые краски. Люди словно выходят из оцепенения и снуют по устланным золотистой листвой улицам, покупая различные украшения и гостинцы для праздника. Уютные, однообразные дома приобретают новые краски: пугала на столбиках ограждения; нити паутины намотаны на уже практически голые ветви деревьев; тыквы с вырезанными глазами и ртами со свечами внутри. И это лишь малость из того, что предстанет в ночь с тридцать первого октября на первое ноября.       Минхо не нравится этот праздник, вернее, он испытывает трепет к его истории и тому, как проводились празднования раньше у кельтов. Но сейчас всё обрело совсем другой смысл, теперь же большинство даже не знает, что Хэллоуин не об украшениях и веселье. Минхо откровенно воротит от детских криков радости за окнами своего дома, он не собирается ничего праздновать, открывать кому-то дверь и подобное.       Ли переехал в этот город вместе с родителями всего месяц назад, те часто ездят в рабочие командировки, поэтому можно сказать — живёт один. Даже несмотря на то, что здесь он не так долго, в выпускном классе старшей школы, которую парень посещает, он познакомился со многими и с некоторыми подружился. Он любит своих друзей, правда, но не сейчас, потому что те, как заевшая старая пластинка, вновь и вновь упрашивают:       — Ну Минхо-о, не будь хэллоуинским Гринчем, — канючит Чонин. Минхо на это закатывает глаза и накрывает голову подушкой, крича в неё от безысходности.       — Нет ну правда, это ведь круто. Сладости, веселье — атмосфера-то какая! — встревает в разговор Хенджин.       — А фоток сколько сделать можно! — поддерживает друзей Феликс.       Минхо, не веря своим ушам, высовывает моську из-под подушки и сверлит последнего взглядом.       — Предатель! Я думал ты на моей стороне!       — А я что? — вскидывает брови вверх Ли, на всякий случай отходя от кровати старшего на безопасную дистанцию. — Мне фотки в инстаграм нужны.       — Да ну вас, — бормочет Хо.       — А как же вечеринка? Ты не пойдёшь? Чан же так просил, чтобы ты пришёл, он никого лично не приглашал, только нас, — давит на уязвимые точки Ян.       — Не смей в моём же доме манипулировать мной, — фыркает Минхо. — И вообще, сами идите, скажете Крису, что я заболел, утопился, машина сбила. Что угодно, но я с места не двинусь.       Минхо как-то смирился с тем, что его улица сплошь и рядом напичкана всякой дребеденью, что должна пугать, но по большей мере вызывает ощущение, будто зашел в сувенирную лавку и тебя не выпускают. Когда же это всё закончится?       Хо тяжело вздыхает:       — Ну серьёзно, ребят, повеселитесь без меня. Не думаю, что кто-то обрадуется тому, что я своей недовольной мордой буду сверкать.       — Да это ж наоборот классно! — восклицает Хван. — Ты прямо вылитый труп!       Вся компания затихла, а когда дошел смысл сказанного, разразились хохотом.       — Спасибо, лучшего комплимента за свои девятнадцать лет отроду я ещё не слышал, — закатывает глаза Ли.       Друзья пытались ещё несколько минут, но Минхо отбивал атаки и вскоре одержал победу над этими несчастными. С нахмуренными моськами и угрозами явиться пред ним в обличиях демонов, поверженные противники: Чонин, Хенджин и Феликс поплелись к себе, оставляя Минхо в гордом одиночестве. Ему было немного совестно перед Бан Чаном за то, что он так по-детски проигнорировал его предложение прийти к нему на вечеринку. Но и перешагнуть через свои принципы парень не был готов.       Кристофер — староста школы, учится в параллели Минхо. Он хороший парень и организатор, ответственный, и наделён всеми лидерскими качествами. А ещё он очень любезен с Минхо, обходителен и мил. Часто подсаживается к нему и его компании в столовой, покупает Хо его любимый персиковый сок или карамельный пудинг. Чан — первый с кем познакомился Ли, переведясь в новую школу. Благодаря ему он сейчас чувствует себя в — относительно новом — коллективе, как рыба в воде, и ни о чем не беспокоится.       А ещё Чану определённо нравится Минхо. Ли не из тех, кто будет ходить вокруг да около, думать «А нравлюсь ли я ему на самом деле?». Так что почти сразу, уловив интерес к своей персоне, Хо напрямую заявил, что рассматривает Криса лишь как друга — не более. Староста же смирился с его словами, но ухаживания не прекратил, мол, это по-дружески. Разве друзья так не делают?       Вскоре Минхо совсем забил на это, не быть же ему злой псиной. Из-за Чана он пудинги и сок не разлюбил, значит никаких проблем. Честно говоря, Ли подумывает, продолжи Крис в том же духе, то ближе к новогодним праздникам согласится попробовать с ним отношения. Не то чтобы у него были какие-то возвышенные чувства, но легкий флёр симпатии присутствовал. И, согласитесь, никто не устоит перед Кристофером, его ухаживаниями, заботой, очаровательной улыбкой, белыми кудрями и спортивным телосложением, что характерно каждому капитану баскетбольной команды.       Но, думая о перспективе начала новых романтических отношений, Ли словно заклинивает, мысли обретают темные оттенки, а чувство вины сжирает. Нет, он не готов. Ему это не по силам.       Минхо откинулся на кровать, напевая под нос мелодию. Та показалась ему приятной, и он вновь поднялся, осматривая каждый уголок комнаты в поисках гитары. Когда старый инструмент был найден в оковах пыли и паутины на шкафу, Ли отряхнул рукавом кофты его и провёл по струнам на пробу. Конечно же, расстроена, как и Минхо, что толком-то не уверен, умеет ли он настраивать гитары, что уж говорить об игре на них. Слишком давно он в руки её не брал. Год прошел? Да, ровно год.       Он натягивает струны. Брынь. Вроде бы звучит.       — Как там… — Ли пытается вспомнить базовые аккорды, которым его учил Джисон. Струны с непривычки больно врезаются в подушечки пальцев, но спустя мгновение эта боль кажется уже даже приятной.       — А руки-то помнят, — ухмыляется он, когда по комнате разносится приятная уху мелодия.       Звук все равно недостаточно чистый, одна из струн явно слишком расслаблена, но и Минхо не профи.       — Мм-м, м-мм, — напевает он.       Минхо не пишет песни, раньше он увлекался немного, но сейчас считает, что ещё не дорос до такого уровня. В голову приходят лишь слова любимой группы. Он выдыхает, левой рукой зажимает струны, правая повисает в нескольких сантиметрах от резонаторного отверстия. Устремив взгляд в окно, за которым небесные краски обретают оттенки красного и синего, начинает бой восьмеркой Bm:

Воля в кулаке, мысли в разные стороны

По моей комнате гуляют черные вороны.

На потолке чувства одинокие собраны,

Они с грохотом падают мне на голову.

      Глаза щиплет, в горле ком сдавливает спазмом, голос дрожит, и предательские слёзы вот-вот потекут по лицу. Он откидывает гитару в сторону, скатываясь с края кровати на пол, поджимает колени к груди, роняет на них голову, и всхлип тотчас разносится, как самый тоскливый аккорд старой, расстроенной гитары. Минхо отгоревал своё, ему нечего плакать, он ведь пообещал, что не будет. Но нет, непрошеные воспоминания лезут в голову черными пауками, сбиваясь в карабкающийся ком на подкорке сознания. И вот он снова там, стоит посреди ванной комнаты дома своего парня, побелевшее тело любимого в окрашенной в красный воде. На белом кафеле — потемневшие капли застывшей крови, на краях ванны — разводы с отпечатками рук.       Вопль, разбивающийся о стены помещения, не был похож на звучание ни одного музыкального инструмента. Это было похоже на крик мертвецов, варящихся в котлах, в преисподней. Минхо потерял голос, сорвав связки, на три месяца. Три месяца молчания и три месяца внутреннего рева, нескончаемый крик от которого капилляры на белках глаз лопал ушные перепонки разрывал.       Джисон просил о помощи, просил спасти, просил быть рядом. Но Минхо не верил, он не понимал, что можно хотеть умереть; вот так просто лишить себя самого ценного в бытие — жизни. За день до трагедии, накануне Хэллоуина, они вместе сидели в комнате Минхо, смотрели фильмы ужасов, обнимались, Джисон играл на гитаре и пел. Это была его гитара. Голос Хана был мёдом для ушей, он переливался, как трель экзотических птиц, а на вкус — словно ваниль. Да, у его голоса был вкус, он тянулся так приторно-сладко, иногда обжигая перцем чили. Однако всегда был таким чистым, на вид — лазурный залив. В тот вечер они обклеили ранее девственно чистую гитару наклейками, фломастерами поставили дату «30.10.2022».        Минхо притянул инструмент к себе и провел пальцем по цифрам. Они поставили свои подписи, нарисовали сердечки, звёздочки. «HJ + LM» — пальцы переместились на надпись.       Джисон оставил ему свою любимую вещь — гитару.       — Пообещай беречь её, что бы не случилось. В ней часть моей души, — говорил Джисон, прощаясь.       — А где другая часть? — со смешком, не воспринимая всерьёз, спрашивал Ли.       — В тебе, — вот так просто отвечал Хан.       Та ночь была последним разом, когда инструмент звучал идеально. Он звучал так только в руках Джисона, словно был лишь средством, в то время как играли струны души. И душа Джисона была кристально чиста, нежная, ранимая, хрупкая, а на вкус, как ваниль…       С того дня гитара всегда была расстроена. Она звучала глухо, словно на звук наложили фильтр шума, словно ранее переливающаяся разными цветами мелодия поблекла, выцвела, становясь черно-белым немым кино.       А слёзы всё не останавливались, они ручьями бежали, капая на наклейки котиков и белочек на верхней деке. Если бы Минхо только знал, если бы его голова не была забита любовью и могла критично мыслить…       «Если бы» не вернёт Джисона, Ли может винить себя хоть всю жизнь, но кому хуже?       — Х-хани, — дрожащий писк вырвался изо рта.

***

      Тридцать первое октября. Людей на улицах всё больше, как и жутких украшений. У Минхо всё ещё присутствует ощущение, будто он живёт в огромной сувенирной лавке, но, благо, ещё день, и детского крика не слышно — всё не так уж и плохо. Настроения ни на что нет. Сегодня годовщина смерти его покойного парня, он не должен плакать, Хани бы это не понравилось. Хани всегда утирал его слёзы и говорил, что это маленькие бриллиантики, а драгоценностями разбрасываться нельзя.       Джисон всей душой любил праздновать Хэллоуин. С момента их знакомства, когда им было по тринадцать, они исправно следовали всем традициям этого дня. Хан любил превращаться в призрака, а Минхо — в вампира, так было на протяжении всех этих лет. Неизменная парочка: вампир и призрак.       Вместе с этим Хан знал всю историю зарождения Хэллоуина и часто рассказывал разные легенды.       — Давным-давно кельты, исповедуя язычество, верили, что тридцать первого октября на землю людскую спускается бог смерти. Они носили к его ногам подношения, а он, в свою очередь, освобождал заблудшие души, что не смогли найти пристанище в Аду или Раю. Заблудшие становились такими, потому что грешны. И грешны только в одном — убийстве. Убийстве самого себя. Это был самый большой грех, — пояснял Джисон. — Совершив его, они не имели права на спокойную загробную жизнь, потому перерождались животными, вселялись в предметы, часто навещали свой дом, слонялись по миру — это было их казнью. Но кельты откупались перед богом подношениями, молились, и тот отпускал истощенные души.       — А в наше время, как сделать это подношение? Да и кому? — интересовался Минхо.       — Нужно купить вино, пойти на кладбище, найти там самую старую могилу, ту, к которой давно никто не приходил. Сесть рядом, поставить бокал с вином на надгробье, налить себе и выпить, обязательно не чокаясь. Тогда должен явиться призрак, а за ним — бог смерти. Он примет подношение и отпустит мученика, — выражением лица и тоном колдуна-экстрасенса-мольфара говорил Хан.       Минхо вспомнил тот день и захихикал, упиваясь крупицами моментов счастья, что сейчас лишь пылью оседают в воспоминаниях. Им тогда было по пятнадцать, они всю ночь накануне дня всех святых смотрели фильмы ужасов, рассказывали друг другу страшилки, а потом любого шороха боялись, визжа на весь дом. Тогда-то Хан и поведал эту легенду. Звучит она бредово, в стиле подростков-выдумщиков, но в моменте это казалось правдой.       Телефон в кармане жужжит, оповещая о звонке. Когда Ли видит на экране «Крис», улыбка спадает.       — Да?       — Привет, ты придёшь? — с надеждой в голосе спрашивает Чан.       — Блин, прости, не получится, — нервно закусывая губу, врёт Ли.       — Даже на часик?       — Ага.       — Ну, тогда ладно, не буду мешать, — голос Криса стал ещё более поникшим. Минхо уже думал начать извиняться, ему правда было совестно, но Чан уже сбросил трубку. Ну вот, теперь Минхо чувствует себя паршиво. Он не только отверг Чана, но ещё и не предупредил, что не придёт. Некрасиво получилось.       Пока Минхо по их с Ханом привычке смотрел очередной ужастик, наминая за обе щеки чипсы и запивая их колой, он и не заметил, как сильно стемнело. В комнате свет исходил только от включенного ноутбука, и от этого было не по себе. Ветки деревьев стучали в окно, а из ниоткуда взявшийся сквозняк заставил поёжиться. В темноте наши глаза бессильны и тогда подключается фантазия, всякого себе можно надумать.       Минхо потянулся включить подсветку на стене, она замигала, словно неисправна, но через несколько минут копошения комнату залил мягкий, приглушенный фиолетовый свет.       — Так-то лучше, — улыбнулся сам себе Ли.       Настроения смотреть фильм дальше уже не было, он достал гитару и решил немного поиграть. Голова со вчерашнего дня забита мыслями, и даже инструмент не унимает их. Наоборот, из-за него воспоминания всё больше бушуют и подкидывают всякие картинки:       На одной из них Минхо ночью ворует у отца старенький Седан, мчится на встречу к Джисону. Тот звонил несколькими минутами ранее, рыдал в трубку, что его избил отец за то, что увидел, как они с Минхо за руку держась, гуляли. Хан тогда сбежал из дома. Когда фары машины осветили дорогу, Ли увидел своего парня, что словно маленький, брошенный котенок сидел на тротуаре, с разодранными коленками, красным следом от кулака на скуле, в нескольких местах разбитой губой и с неизменной гитарой за спиной.       В ту ночь ни один из них не вернулся домой. Они уехали к берегу реки, слушали музыку из магнитолы, говорили ночь напролёт, много касались, целовались, тогда они впервые отдались друг другу не только душой, но и телом.       На следующей картинке снова ночь и снова слёзы.       Минхо завалил контрольную по геометрии. Учительница позвонила родителям Хо, и те после звонка словно с цепи сорвались. Мать с отцом всегда строили на сына неимоверные планы, о которых он порой даже не догадывался, но должен был достичь. Джисон тогда обнимал его, целовал губы, щёки, нос, пел так тихонечко детскую песенку о двух котиках и так нежно перебирал своими пальчиками струны.       Очередное воспоминание, но более болезненное.       В один из дней Минхо впервые заметил на запястьях Хана порезы, большинство из них были уже старыми, белыми линиями, но некоторые совсем свежие. Ли не сказал и слова, он порылся в своём шкафчике, выудил оттуда фломастеры и закатал парню рукава. Джисон сидел и плакал, его тело сотрясалось от удушающих слёз, пока Минхо старательно выводил на шрамах разноцветные звёздочки.        Внезапно из потока мыслей вырвал странный шелест совсем рядом, Ли навострил уши, но больше звука не повторилось. Он перебирал струны аккуратно, медленно, мелодия сама лилась, словно играл не Ли, да и звучала гитара сегодня странно. Раздался стук во входную дверь, Хо нехотя поднялся и спустился по лестнице на первый этаж. Он не собирался никому открывать, но, взглянув в глазок, понял, что это всего-навсего гном, вурдалак и кровожадная фея-убийца.       — Боже! Как страшно, кажется, мои штаны уже промокли! — наиграно устрашился Минхо кучке переодевшихся в костюмы парней.       — Ты нас недооцениваешь! А вот уснёшь, и Хенджин всю кровь из тебя высосет, — сказал Феликс-фея, указывая на Хенджина.       — А гном мне что сделает? Посуду помоет? — закатил глаза Ли.       — В лесу закопаю, — серьёзно сказал Чонин, да так, что аж дрожь по телу пробежала.       — А я зубная фея, — повернулся спиной Ликс, демонстрируя прозрачные, красные крылышки. — Вырву твои зубы и сделаю из них ожерелье, — невинно улыбаясь, промолвил парень, будто рассказывал о том, как покормил кота.       — Да черт бы вас побрал! — вскрикнул Хо. — Вторглись в моё личное пространство, а теперь ещё и угрожаете убить!       — Вообще, мы пришли тебя украсть, — констатировал Хенджин. — Крис сам не свой, грустит. Несколько раз спрашивал, не передумал ли ты.       Минхо тяжело вздохнул, ему всё ещё совестно перед Чаном.       — Я говорил с ним по телефону и сказал, что не приду.       Парни заметно поникли, но не пытались уговаривать больше.       — Раньше я всегда праздновал в этот день, но лишь с одним человеком. Сейчас его в моей жизни нет и всё это действо только напоминает о нём, — снова этот дурацкий ком в горле. Минхо закинул голову назад, не давая солёной влаге политься из глаз. — Я не хочу это больше вспоминать.       — Вы поругались? Или он бросил тебя? — тихонько спрашивает Ян, пододвигаясь на диванчике ближе к Ли и кладя руку ему на плечо.       — Он бросил меня, но не специально. Я верю, что он хотел остаться, но жизнь подлая и жестокая, всё сложилось не так как мы планировали, — первые бриллиантики всё же скатились по щекам.       Пара глаз наблюдала с лестницы на втором этаже за тем, как блестящие камушки орошают теплую кофту Ли и как тот быстро пытается их стереть. Ох, если бы он мог, сцеловал бы их, как раньше.       — Надеюсь, сейчас он проживает хорошую жизнь, — осторожно проговорил Феликс, взяв Минхо за слегка дрожащую руку.       — Да, я тоже на это надеюсь, — шмыгнул носом Хо. Он не стал посвящать друзей в то, что его возлюбленный уже год как покоится в земле. Пускай лучше они думают, что тот ушёл от него. Ему не нужно ещё больше утешений.       — Ладно, тогда не унывай, вытри сопли и иди хоть ужастики посмотри, — сказал Хенджин, поднимаясь с дивана.       — Да, а мы пойдём, — поддержал его Чонин.       — Оторвитесь за меня, — улыбаясь, отвечает им Минхо и закрывает за парнями входную дверь.       Выговорившись друзьям, ему стало немного легче, словно он сумел хоть немного разделить с ними своё горе. В доме, кажется, стало на несколько градусов холоднее. Это наверняка из-за мороза на улице. Погода давно уже не радовала ясным солнышком и с каждым днём приближалась к зимним стужам.       Ли медленно поднимался по лестнице в свою комнату, когда его слух едва уловил звук гитары. Такой до боли знакомый мотив заставил вздрогнуть всем телом.       — Что? — Ли резко остановился у входа в спальню.       Он толком не расслышал… Это правда была игра на гитаре, но откуда? В доме кроме него никого нет.       — Чертовщина, — дыхание сбилось, а руки, боявшиеся открыть дверь, дрожали. Он несмело вошел внутрь, но не проходил вглубь. На гитаре играл человек, сидя к нему спиной на кровати. Его лица не было видно, силуэт подсвечивался светом фиолетовой гирлянды. Тот нежно перебирал струны, и гитара ещё никогда не звучала так хорошо, как сейчас. Словно бы на ней играла душа Джисона…       — Кто ты? — еле как выдавил Минхо. Горло судорожно сжималось от подкатившей паники.       Инструмент тут же замолк. Фигура незнакомца пришла в движение, и он наконец-то показал своё лицо.       — Нет-нет… — прошептал Хо, смотря на парня. — Нет. Нет! — вскрикнул Ли. — Ты не он! Уходи прочь! Ты не мой Джисон!       Минхо скатился по стенке на пол, поджал колени к груди и истошно заревел. Вопль разносился по всему дому, казалось, будто стены сотрясались от истошного крика.       — Ты не Джисон, — как мантру шептал Минхо, смотря в пол, покачиваясь. — Джисон мёртв, мой любимый мёртв. Уйди, уйди. Уйди!       Слёзы застилали глаза, дышать становилось всё труднее с каждой минутой.       — Котёнок, — ласковый и знакомый голос совсем рядом.       Минхо почувствовал холодное дыхание на своей щеке.       — Посмотри на меня, котёнок, — промолвил Джисон.       То самое до адского жжения в груди родное «Котёнок», которое он слышал в последний раз год назад из уст любимого. Минхо поднял трясущуюся голову. Он не верил своим глазам: сейчас в пятнадцати сантиметрах от него сидел его любимый.       — Ж-живой? — заикался Минхо.       — Нет, котёнок, — Хан взял его руку в свою. Пальцы совсем холодные. Как у трупа. — Я не совсем живой.       — К-как? — слёзы всё ещё лились, он боялся, он до смерти был напуган. — Что, черт возьми, происходит?!       — Успокойся и послушай меня, Минхо. Давай, вдох-выдох.       Минхо постарался дышать в такт с призраком. Глубокий вдох и полный выдох и так несколько раз. Хан потянул парня за руку, и они сели на кровать. Минхо всё ещё жутко трясло, он судорожно глотал воздух и смотрел на своего доселе умершего парня, не веря в то, что вся эта вакханалия не сон.       — После того, как я умер, я остался в этом мире. Из-за того, что я собственноручно себя убил, — на этой фразе Минхо словно холодной водой окатили. Джисон крепче ухватился за чужую руку, стараясь передать тому своё спокойствие. — Так вот, из-за этого надо мной не провели нужных обрядов и я оказался запечатанным здесь. Я часто наблюдал за тобой, родной, — с неловкой улыбкой сказал он. — Ты так горевал, прости меня.       — Нет, ты не виноват, — сознание стало возвращаться к Минхо, и он запротестовал. — Я должен был что-то сделать. Я должен был помочь тебе, спасти!       Джисон грустно выдохнул:       — Это бы меня не спасло, Минхо. Жизнь каждого из нас — это хорошо прописанный сценарий на небесах. Мы не вправе что-то менять. Даже если бы я тогда этого не сделал, на следующий день меня бы сбил камаз, — он потянулся к лицу Хо и вытер пальцами стекающую слезинку.       — Ч-что я могу сделать для тебя? — Минхо ластился к ледяной руке, словно та была самой мягкой подушкой.       Парень прикрыл глаза, пока ждал ответа от Джисона. Почти ничего не изменилось: всё то же лицо; то же ласковое «Котёнок»; тот же взгляд полный любви и тепла, вопреки холодному телу.       — В этот раз ты можешь спасти меня, Минхо.       — Но как? Люди не воскресают, Джисон, — засуетился Ли, едва ли вновь не срываясь на плач.       — Помнишь, я рассказывал однажды, как сделать подношение богу смерти, чтобы тот отпустил заблудшую душу? — Ли кивнул. — Ты должен это сделать.       Глаза Минхо выпучились, бриллианты снова посыпались из них. Он прикрыл лицо руками и задрожал всхлипывая.       — Я ведь говорил, дорогой. Нельзя разбрасываться драгоценностями. Иди ко мне, — Джисон поднял его лицо на уровень своего и прильнул холодными губами к горячим от слёз щекам, сцеловывая мокрые дорожки.       — Ты снова оставишь меня? — вопрошает Хо.       Джисон нехотя кивает:       — Мне больно здесь находиться, милый. Этот день — единственный в году, когда я могу быть подобным человеку, держать что-то в руках, разговаривать. Только сегодня меня могут видеть люди. Всё остальное время я нематериален, словно воздух.       — А что если ты останешься? — с надеждой спрашивает Ли.       — С каждым днём быть здесь всё больнее. Спустя время я отправлюсь в место под названием «Пустота». Там всегда холодно, темно, тихо и лишь заблудшие души воют, — пояснил он. — Я не хочу в Пустоту.       Минхо притянул Хана к себе, их губы столкнулись аккордами в песне, выдавая сверхъестественное звучание. Холод и жар контрастировали до головокружения, и лишь этот дивный холод приносил осознание того, что Минхо целует своего умершего парня.       Они целовались до беспамятства, словно вычеркнули из своей жизни и воспоминаний этот адский год за спиной. Словно ничего и не было, словно Джисон просто куда-то далеко уехал, а не вскрыл вены в ванной. Словно не затапливал водой, окрашенной в кровавый, соседей и жизнь Минхо.       — Я всё сделаю, — оторвавшись от любимого, шепчет Ли. — В этот раз я спасу тебя.       — Спасибо, котёнок, — улыбнулся Хан, чмокая Минхо в кончик носа.       — Но, пожалуйста, подари мне последнюю песню, — слёзы вновь наворачивались.       Душа Джисона прикасалась к струнам с неимоверным трепетом, касания звучали нежной мелодией. Инструмент в руках владельца выглядел так гармонично, словно прирос к его рукам, и они слились в единое целое:

Пойми, прошу, ты очень-очень нужен мне,

Пойми, ведь я тобой дышу.

Ты в это вряд ли влюблён.

Но я живу, пока держу

Твою ладонь в своей руке.

      Джисоново сердце билось в ритм гитары, та заново оживала, пока он пел и щекотал её струны. Его голос так чист, он с вихрем чувств и эмоций мёртвым дыханием вдыхал жизнь во всё вокруг. Минхо сидел рядом, склонив голову на плечо возлюбленного. Его дыхание было спокойным, как майские ночи, чью тишину прерывала лишь трель сверчков и редкие вскрики воронов. А на душе было тепло, будто они лежат под одеялом, обнимаются и целуются, пока родители спят. Хихикают над глупыми шутками друг друга. Будто они прячутся за деревом на детской площадке, прижимаясь друг к другу громко стучащими от страха, что родители Хана могут выглянуть в окно и увидеть их маленький секрет, сердцами.       Минхо тихонечко подпевал, полулёжа с закрытыми глазами. Их голоса сплетались, как будто были созданы звучать вместе. Словно они две половинки единого целого, и порознь они лишь черно-белые облики, снующие по одиноким грозовым тучам:

Наверное, я слишком влюблён,

Я снова начал слушать Земфиру,

Листая твои фото в альбомах,

Вникая в тебя тысячу раз…

      Гитара замолчала, как и их голоса. Оба смотрели в окно, где свою серенаду вела ночь, а россыпи звёзд на черном полотне мерцали светлячками.       — Пора, — полушепотом произнес Джисон.

***

      Они добрались до кладбища на такси за пару часов, ведь тело Джисона похоронено в их родном городе. Видеть давно забытые улицы было больно. Печаль и волнение накатывали с каждым проезжаемым километром. Вот, здесь, около старшей школы, прячась от липких взглядов окружающих, они целовались. На заброшенной детской площадке они часами сидели, ели мороженное и считали звёзды, скрипя старыми качелями на всю улицу. Через этот рыхлый забор они убегали от пьяного отца Джисона, задорно хихикая сквозь слёзы.       А на этой лавочке Минхо обрабатывал Хану не одну содранную коленку и разбитую губу. За этими разрисованными краской из баллончиков гаражами они выплакали несколько литров слёз на двоих. А в ничем не примечательном ларьке покупали сигареты и впервые пробовали курить, давясь едким дымом. Тогда они кривились от горечи и заглушали её сладостью поцелуев.       Сейчас эти улицы в воспоминаниях гремели их детским смехом, подростковыми слезами, ощущались, как асфальт смешанный с кровью. Это всё было словно вчера, но в то же время так давно, будто навеянный усталостью сон, что ближе к утру превращается в кошмар, из-за которого просыпаешься в липком, холодном поту с дико колотящимся сердцем.       Дороги почти не видно, они шли по узкой тропинке в полной тишине, перебиваемой лишь студящейся кровью в жилах, вскриками воронов и шарканьем скрипучих веток. В рюкзаке Минхо позвякивали бокалы и бутылка вина. Только этот звук и приводил его в сознание и понимание того, что сейчас должно произойти.       В поле зрения попала знакомая до боли могила, надгробье, которое впитало столько слёз Минхо, снова ударило больным воспоминанием. В первые месяцы Ли часто приходил сюда, плакал, едва не срывая голос, разговаривал с мёртвым любимым и просил вернуться.       — Я был рядом, — внезапно сказал Джисон, садясь на лавочку и смотря на своё же фото, где он улыбается. Лишь черная лента в углу напоминает, что это не просто выпускное фото.       — Что?       — Я был рядом, когда ты сюда приходил. Я пытался обнять тебя, но не мог и притронуться, — полушепотом. — Мне было так больно видеть тебя разбитым. Поверь, нет ничего хуже, чем наблюдать за тем, как любимый человек увядает на глазах. Ты тогда так похудел. Твои глазки, — он поднял голову Ли, заставляя посмотреть в глаза. — Они поблекли. Раньше они были светло-янтарными, золотистыми, как у ангела. А сейчас такие темные, радужка почти сливается со зрачком.       — Нет же, Хани, всё, как и было, — пытается выдавить улыбку Ли, сплетая руку в замок с хановой.       — Ты выплакал свои глазки, Минхо, — грустно вздохнул Хан.       Они молча смотрели на могилу, прислушивались к ночи, но на кладбище не было ни звука, будто всё живое умерло, как и зарытые в землю кости когда-то счастливых, любящих, с бьющимися сердцами людей.       — Он хороший человек, ты бы присмотрелся к нему, — разорвал молчание Джисон.       — Кто? — не понял Ли.       — Кристофер. Он правда хороший, я вижу, как он любит тебя. Но почему ты его отвергаешь?       — Хани, я ведь тебя люблю. Никто никогда не будет лучше, чем ты, — воспротивился Минхо, его возмутили такие слова Джисона.       — Любить нужно живых, котёнок. Я знаю, что ты меня любишь. Я тебя тоже. Но ты должен продолжать жить, любить, дышать и быть счастливым, — Джисон взял Минхо за обе руки и поцеловал тыльные стороны ладоней по очереди. — Это моё последнее желание, родной.       — Я не могу пообещать, что отпущу тебя.       — Пожалуйста, Минхо. Я не хочу снова видеть тебя плачущим и чувствовать себя беспомощным, смотря как ты страдаешь, — вторил Джисон. — Если ты будешь счастлив, я тоже буду. Я больше ничего не прошу. Твоя любовь навсегда останется во мне. И, если ты будешь с другим, я не посчитаю это предательством.       — Но, Хани…       — Нет, Минхо, живые должны быть с живыми. Я буду навещать тебя во снах и присматривать за тобой. Просто знай, я всегда рядом.       Они обнимались ещё несколько минут, Минхо снова плакал, а Джисон лишь сильнее вжимал его в своё тело, говоря этим «Я здесь, и я люблю тебя».       Минхо начал разливать вино по бокалам, красная жидкость переливалась в тусклом свете луны. Где-то над их головами истошно кричала ворона, словно подгоняла парней. Когда они взяли бокалы в руки, на надгробие легла большая и черная тень, Минхо едва не выронил напиток, но рука Джисона успокоила его.       — Он здесь.       Минхо оглянулся по сторонам, но рядом никого не увидел.       — Бог смерти, — объяснил Джисон. — Он ждёт. Поставь для него бутылку у могилы.       Минхо послушно сделал так, как сказал его парень, и уселся обратно. Не чокаясь, они отпили немного и в ту же секунду слились в захватывающем дух поцелуе. Они сжимали друг друга так сильно, боясь упустить и долю секунды вместе. Минхо чувствовал холодное дыхание, касания, трепет с которым Хан скользил по его губам своими — это всё казалось нереальным. По щекам обоих текли слёзы, перекрывающие дыхание, а всхлипы сквозь поцелуй были громче, чем крики птиц. Ли вцепился в Хана мёртвой хваткой, остервенело, но так нежно целуя родные губы, крепко зажмурившись. Чувствовал поглаживания по голове, шее, спине.       — Я люблю тебя, котёнок, — слышит Минхо напоследок.       Под руками пустота, лишь фантомные касания холодных губ на своих и рук на теле. Он открывает заплаканные глаза и не видит никого рядом. Только одинокий бокал надпитого вина и крошечный сверток под стеклянной ножкой.       Минхо не помнил, как вернулся домой. Дорога пролетела, будто он всё время был под гипнозом. Вернувшись домой лишь под утро, он чувствовал себя опустошенным, словно из него в очередной раз выдернули жизнь, кусочек души.       Он сел на кровать, достал из заднего кармана джинсов сверток и стал читать написанное на нём:

«Хей, котёнок, это Джисон. Я написал это, пока ты болтал с друзьями. Прости, я вырвал листик из твоего личного дневника и даже кое-что прочёл, но ты не злись. Я так скучал по тебе, малыш, знаю, ты тоже, я видел. Ты разбрасывался бриллиантиками так много и так часто, что потерял целое состояние. Ты в курсе? В любом случае я больше не хочу, чтобы ты плакал. Я знаю, что ты сейчас ревёшь как белуга — на этот раз прощаю,

но давай договоримся, что это в последний раз.

Ты многое прошёл из-за меня, не вини себя в моей смерти, я сделал это, потому что должен был. Так было предначертано судьбой, с этим ничего не поделаешь. Тебе же сулит долгая жизнь, не упусти её, оплакивая меня. Ты ведь знаешь, моя душа не уйдёт даже после обряда, если ты её будешь держать. Вспоминай меня иногда, играя на гитаре, теперь она будет звучать хорошо. Не нужно опять приходить к могиле, там только моё тело. Не забывай, если я окажусь на небесах, я буду приглядывать за тобой. Иногда можешь звать меня в свои сны, я буду приходить.

Во снах мы сможем посетить столько мест и сделать всё, о чём мечтали.

Только ты и я. Но не увлекайся, если будешь звать слишком часто, можешь повязнуть во сне и никогда с него не выбраться. В мире живых это называется комой.

Оттуда даже я не смогу тебя вытащить.

И, пожалуйста, присмотрись к тому парню, Кристоферу.

Он хороший и любит тебя. Я более чем уверен, что именно он твоя судьба в будущем.

Я люблю тебя, котёнок, знаю,

ты тоже меня любишь, иначе ведь не плакал бы сейчас, правда?»

      Минхо издал смешок, вытирая рукавом кофты слёзы.

«Не погуби свою жизнь из-за того, кого больше нет в живых, любимый. Я бы этого не хотел. Живи так, словно каждый день последний. Развивайся, гуляй, отрывайся, стань наконец-то хореографом, ты ведь так хотел, черт тебя побери! Я горжусь тобой и люблю настолько, что даже моё замершее сердце бьётся!

Прощай, Минхо, ты был самым прекрасным в моей жизни и остаёшься

таковым даже за её пределами.

Твой навеки, Хан Джисон.»

      Душа тряслась изнутри, слёзы громко капали на смятую бумагу, по которой ещё недавно проходились руки возлюбленного. Были ли это слёзы печали? Навряд ли. С виду не скажешь, но Минхо отпускало, он был счастлив. Боковым зрением Ли уловил возле гитары на кровати лишний предмет. Это кофта Джисона, любимая кофта Джисона с котиками, утирающими друг другу слёзы салфетками.       — Чертов придурок, — фыркнул Минхо, прижимая кофту к груди, вдыхая запах любимого.