Хризопраз

      Когда кто-то в очередной раз с силой приложил лицо Ци Жуна о каменный пол, тот не выдержал и подавился дурной кровью — нижняя часть лица тут же обогравилась, частично скрывая следы ранее нанесённых ударов и спешно зреющие лиловые синяки. Демоны — не люди, им такие повреждения не страшны и заживают они так же быстро, как укус блохи на собачьей коже, скрытой густой спутанной шерстью, поэтому никто из находящихся под сводом пещеры даже не обратил внимания на то, с какой пугающей ненавистью один демон вбивал другого в гальку, словно стараясь причинить боли больше, чем позволяло его положение.       Совершенно не обращая внимания на боль, Ци Жун поднял взгляд и понял, чья же рука в этот раз прибила его к осколкам, растянул губы в улыбке, больше напоминающей дикий животный оскал, после чего рассмеялся, давясь струйкой крови от прикушенного в чужом порыве превратить его лицо в обезображенное месиво языка.        — Не больно! Мне совсем не больно! — он хохотал так громко, словно пытался убедить в этом не только всех находящихся в своей резиденции, но и себя самого. Се Лянь почувствовал желание спрятать лицо в ладонях — смесь стыда и отчаяния будто пытались откусить от него кусок где-то внутри, за частоколом рёбер. Ци Жун сморгнул кровавую струйку с глаза и маленькая частичка разбившейся маски вышла из его щеки, стоило мышцам немного напрячься. Зрелище вызывало очень смешанные эмоции, заставляя стоявшего позади Лан Цяньцю скривиться и убедиться в его сумасшествии еще раз. — Мой царственный братец, твои удары так ранят, так ранят! Но как же так: сколько бы ты не бил меня, этот достопочтенный князь уже никогда не среагирует на твои попытки причинить мне боль! Пинай собаку каждый день, а после давай погрызть кость, и она уже забудет боль от пинков, сама будет подставлять зад, лишь бы кто-то снизошел до кормёжки после удара!       Ци Жун хихикнул и снова плюнул кровью в сторону стоящего небожителя, будто надеялся, что она сейчас же станет ядовитой и разъест хотя бы белый сапог, что резал своей чистотой темень резиденции.        — Что ты имеешь ввиду? — растерялся Се Лянь, а Хуа Чэн, что стоял подле него, наоборот, напрягся — осторожно тронул бога войны за плечо, словно пытался остановить распалившуюся жаровню, и тихо позвал его. Однако наследный принц Сяньлэ этого словно не заметил. В нём копилась какая-то детская обида на младшего двоюродного брата: его семья приняла Ци Жуна как родного любимого ребёнка, потакала в каждом капризе и не наказывала даже за то, за что обычному жителю Сяньлэ могли бы отрубить руку! Почему же он, словно волчонок, обратил свои клыки против тех, кто кормил его? Ему не было дела до того, как к нему относился Ци Жун, но обида за матушку и отца до сих пор жила в сердце, ведь именно Лазурный фонарь в ночи присоединился к порицанию королевской семьи после её распада. — До этого я ни разу не тронул тебя даже пальцем, какие бы пакости ты не вытворял! Моя семья любила тебя и баловала, так разве заслужили ли они твоей ненависти? Я не знаю, за что ты меня ненавидишь, мне совершенно не важна причина, но ведь это ты первый отправился сжигать храмы и порицать королевский род.       Лицо Ци Жуна вдруг расслабилось, становясь холодным, и личина сумасшедшего вмиг спала с демона. Он заинтересованно приподнялся и заглянул Се Ляню в глаза, словно маленький ребёнок, который впервые столкнулся с удивительным феноменом — он впервые понимал больше, чем взрослый человек.        — За что я тебя ненавижу? — с ядовитой усмешкой выплюнул демон. — А ты сам-то меня сильно любил?        — Гэгэ, мне кажется, мы пришли сюда не для того, чтобы выслушивать о его внутренних метаниях, — улыбнулся Хуа Чэн, кидая презрительный взгляд в сторону распластавшегося на камне демона. Он был похож на лягушку, прибитую лапой цапли к земле, и словно пытался своим кваканьем продлить себе время жизни.       Се Лянь, ни на кого не обращая внимания, все ещё смотрел прямо в мутные зеленые глаза, не находя слов в ответ.       Что он мог сказать?       Что тогда был высокомерен и озабочен своими амбициями, считал ребёнка слишком доставучим? Что любому горожанину государства Сяньлэ он уделял больше тепла, чем двоюродному младшему брату?       Но ведь тогда они оба были детьми! И, если с возрастом Се Лянь осознал, что взял на себя слишком много и был чересчур уверенным в себе, будучи наследным принцем, то Ци Жун будто проживал своё детство каждый день заново, не меняя своих убеждений.        — Ну уж нет, — Ци Жун оскалился по-собачьи и совсем перестал быть похожим на человека, каким когда-то был — аристократические черты его лица были залиты кровью, волосы спутались, а раскосые глаза покрылись водянистой плёнкой. Если бы Се Лянь не знал его, то мог бы подумать, что тот сейчас расплачется. — Скажи-ка мне, мой венценосный братец, ты хоть раз думал обо мне не как о своей тени? Когда ввязывался за твою честь в драку, ты задумывался о том, как себя чувствую я, а не тот, с кем я подрался?       В погоне за ответом он даже перестал бояться Хуа Чэна, что всё ещё стоял рядом и пытался придавить его тяжелым взглядом. Ци Жун пытливо не отводил взгляда от Се Ляня, словно, стоило ему моргнуть один раз, он бы пропустил что-то очень важное.        — Я заботился о тебе так, как мог, — припечатал Се Лянь, но сам тут же усомнился в своих словах. Это и заметил демон, тут же рыкнув:        — К бродячей собаке ты проявлял больше заботы, чем ко мне!       — Я не был твоим родителем! Я тоже был ребёнком и делал то, что мог…       Ци Жун ощерился.        — Тогда ответь мне, когда государство Сяньлэ пало, а королевская семья бежала, где был я? — этот вопрос будто застал врасплох всех, кто находился под каменным сводом. Лан Цяньцю отвлёкся от своих размышлений и нахмурился, а Се Лянь широко распахнул глаза. — Всеми любимый наследный принц Сяньлэ, что не обидит и мухи, протянет руку любому мерзавцу, разделит кусок хлеба с голодающим, где был тот, кого вы «приняли в семью как родного»?! Ответь мне, где я был!       Се Лянь нахмурился, когда Ци Жун перешёл на крик. Он лишь на секунду отвёл взгляд, словно сомневаясь в ответе, и выпалил:        — Ты жёг мои храмы.        — Не-ет, — Ци Жун растянул окровавленные губы в ухмылке. — Ещё раньше. До того, как я умер и перевоплотился в призрака, жаждущего мщения. Когда был только князь Сяоцзин, член всеми ненавистной королевской семьи. Куда же он делся? Куда делся рёбенок, — он понизил голос и последующие слова заставили Се Ляня передёрнуть плечами, чтобы избавиться от ползущих по спине мурашек, — что лицом был так похож на наследного принца Сяньлэ?        — Я… — голос Се Ляня внезапно дрогнул. Он сам удивился этой замешке — казалось, за столько лет жизни ничто не может расшатать его равновесие. — Мы думали, что ты объединился с теми, кто желал уничтожить остатки Сяньлэ.       Лазурный фонарь в ночи словно услышал невероятно смешной анекдот — его лицо вытянулось от удивления, а после он так громко расхохотался, что из его рта полетели брызги застоявшейся крови. Хуа Чэн, на подол которого попала кровавая капля, скривился.        — Я?! Ты думаешь, что люди, которые презирали весь наш род, так просто и с распростертыми объятиями приняли бы меня к себе?! — он всё никак не мог прекратить хихикать, поэтому дыхание его сбивались и некоторые слова застревали в горле. — Какие же вы тупицы! Может, ещё думали, что я там обедаю пять раз на дню, а не давлюсь помоями и крысами! Ха-ха-ха, мой венценосный братец, какой же ты смешной, когда рассказываешь свои байки! — Ци Жун стёр слезинки, которые выступили в краях глаз от безудержного смеха, и его взгляд вновь стал холодным и серьёзным. — А хочешь узнать, как я умер?        — Никому нет дела до твоей смерти, — бросил Хуа Чэн, собираясь прервать этот спектакль, однако молчавший до этого Се Лянь вдруг сам положил ему руку на плечо, не отрывая взгляда от Лазурного демона.       Ци Жун пристально посмотрел в ответ и так отчаянно почесал грудь, словно невыносимый зуд одолевал его несколько столетий.        — Тебе ведь известно, что не все жители Сяньлэ видели тебя вживую? Ты был так занят: сначала вознесся, потом посвятил себя войне… Откуда же простофилям, что не бились с тобой на передовой, знать тебя в лицо? Люди могли лишь по твоим статуям и рассказам других составлять твой портрет, — наконец, Ци Жун вновь улыбнулся, перестав пугать всех своей схожестью с Се Лянем, однако на него это возвело обратный эффект: наследный принц почувствовал, как внутри скручивается невыносимая тревога. — Но больше всех тебя ненавидели как раз они! Они были уверены, что ты недостаточно выложился, что тебе просто наплевать на свой народ! Как удобно тогда я подвернулся толпе сошедших с ума от голода, страха и болезни, что тогда одолевала всю столицу Сяньлэ, горожанам… Им ведь было невдомёк, что я — совершенно другой человек! Они жаждали мести и её получили. Я сдох, разрываемый на куски сотней людей, что пытались усмирить свою ненависть и страх! Они не считали себя убийцами, ведь предавший их наследный принц — божество, он бессмертен! В то время как ты трусливо прятался и не совал нос в столицу, мне некуда было податься и не у кого скрыться под юбкой, ведь королевская семья вмиг забыла о том, кого приютила! Меня убили из-за тебя!       Се Лянь сделал шаг назад. Кровь барабанила в его висках, заглушая бешеный стук собственного сердца — он вспомнил, как люди вонзали в него меч один за другим, пытаясь спастись от поветрия ликов, и под нос бубнили про то, что наследный принц не умрёт, ведь он бессмертный небожитель.       Тело его покрылось гусиной кожей.        — Это не значит, что ты мог… — выпалил Лан Цяньцю, стоило Ци Жуну замолчать, и Се Лянь взмахнул рукой — на месте небожителя оказалась неваляшка с рассерженным лицом. Хуа Чэн вскинул бровь, но промолчал — это было не его дело.        — Как благородно! — хмыкнул Ци Жун, наконец, оправясь от нанесённых травм, и сел, потирая избитое лицо. — Неужели моя история тронула тебя до глубины души? Ты слишком поздно встал на мою защиту, Се Лянь. Я уже не тот тупой ребёнок, что в ней нуждается!       Се Лянь помассировал точку на лбу и, наконец, смог унять дрожь в пальцах от непрошенных воспоминаний. Внутри его всего колотило — он словно вернулся в тот день, восемьсот лет назад, и за мгновение пережил сотни ударов мечом прямо в сердце.       Заметивший это Собиратель цветов под кровавым дождем положил руку на его плечо и осторожно сжал, даря поддержку и успокаивая взглядом. Казалось, он знал, о чем подумал небожитель, и разделил с ним его боль… Се Лянь прикрыл глаза. Но это невозможно. Никто не должен знать, о чем же он впервые подумал, стоило Ци Жуну рассказать историю своей смерти, и что же произошло тогда в храме.        — Я доставлю Лан Цяньцю в Небесную столицу. Советую тебе хорошо спрятаться, Ци Жун, потому что оттуда он явно отправится на твои поиски.        — Не волнуйся, венценосный братец, — ухмыльнулся демон. — Теперь я умею прятаться. Жаль, что научиться этому пришлось после смерти! А теперь убирайтесь из моей резиденции, а то терпение этого достопочтенного скоро иссякнет! Вам повезло, что вы застали меня врасплох, а то я бы перегрыз ваши шеи как щенятам, не спутайся вы с теми простолюдинами!       Хуа Чэн цыкнул и хотел было сделать шаг в сторону Лазурного фонаря в ночи, однако Се Лянь перекрыл ему путь ладонью и тихо шепнул на ухо:        — Саньлан, пожалуйста, доставь этого ребёнка в Храм водяных каштанов, — он кивнул на заплаканного малыша, отец которого со страху убежал вместе с другими заложниками и забыл про своего ребёнка, а сам вновь обратил взгляд на двоюродного младшего брата. — Мне очень жаль. Прости меня, Ци Жун. Ты прав, я был плохим братом.       Ци Жун замер в замешательстве, а его водянистые глаза пропустили какую-то странную искорку, однако в следующее же мгновение он нахально прыснул со смеху и слизнул каплю крови с подбородка.        — Мне плевать на твои извинения, хоть шавкой на земле распластайся. Проваливайте!       Не желая больше выносить его общества, Хуа Чэн прижал заплаканного ребёнка к себе и исчез. Се Лянь подобрал неваляшку Лан Цянцю, осторожно поместил её в рукав своего белого одеяния, и лишь на секунду задержал взгляд на Ци Жуне, а после последовал примеру Собирателя цветов под кровавым дождём и покинул резиденцию Лазурного демона.       Оставшись наедине с собой, Ци Жун прекратил ухмыляться и прикоснулся к осколкам маски, что теперь не могла скрыть ни единой части его лица. В нём восемьсот лет жил иррациональный страх — он чувствовал себя черепахой без панциря, когда кто-то видел его лицо. Сейчас он свирепый, почти непревзойденный, и ни одна тварь не посмеет тронуть его, поэтому бояться букашек-смертных ему незачем…       Однако ребёнок внутри него хотел, чтобы ему и не пришлось себя защищать. В его голове, вопреки невероятно жгучей ненависти, все ещё жил выбеленный образ старшего двоюродного брата, от которого он не может избавиться какое столетие — и этот образ в тот день спасает его вместе со своей семьёй.       Может, он и не был чистым драгоценным камнем, частью их яшмовой ветви, но он будет верить, что в какой-то момент тётушка или сам Се Лянь хотя бы раз вспомнили о нём и хоть чуть грустили о том, что им не удалось взять Ци Жуна с собой.       Это помогает Ци Жуну действительно не сойти с ума от страха и ненависти.