keep warm

      И где они теперь?       Теперь этот придурок — его муж, известный хореограф, один из любимцев журналистов и просто Ли Минхо.

🔥

      Они стоят в очереди ближайшего к дому Макдональдса, потому что ему захотелось картошечку фри и колу, поэтому сейчас уставший и почти успевший заснуть Минхо дарит объятия.       И утыкается вставшим членом между бёдер.       — Хен, ты чего? — тихо спрашивает Джисон.       — Мы с тобой как шаттл и международная космическая станция, — он даже не дергается, просто молча ждет, потому что знает эти дважды два: Минхо припас говна в арсенале. А Минхо — сонный, но довольный до пизды — это говно достает: — ты — МКС, а я — шаттл. Можно я состыкуюсь с твоим грузовым отсеком?       Джисон шокировано моргает и думает, что его муж — конченный, но он любит его вот таким.       Странным.       С тупым чувством юмора.       — Хён, прекрати, пожалуйста, у меня течка скоро, — скулит, чтобы никто не слышал, кроме Минхо. — Убери свой член подальше от моей задницы, умоляю.       Но когда это их останавливало?       Они знакомы большую часть своей жизни, но только последние два года их связывает нечто большее, чем дружба. Секс, чувства, страсть, один мозг на двоих, течка и гон в одни дни, одна любовь к еде по ночам.       Джисону было пять, когда родители взяли его с собой на работу, попросив общих друзей проследить за неугомонным ребёнком — там и началась их история.       Минхо всегда был отстранённым, тихим и замкнутым ребёнком, не желающим пускать других в своё личное пространство, особенно гиперактивных мальчиков с пухлыми щеками, но сделал исключение.       Помнит, как любимый хён нервничал перед первым походом на танцы. А ещё помнит, как кончил сам, просто наблюдая за этими блядскими волнами, которые Минхо делал на выступлении, и краснел еще неделю при виде старшего.       Помнит, как было стыдно выступать самому со своей музыкой, строками и песнями о любви. А ещё помнит, как Минхо поддерживал его, улыбался, кричал и обнимал после выступления, кружа на руках.       Они были друзьями, альфой и омегой, которые проводили всё время вместе, но не встречались — ненормальные.       Они знали запахи друг друга с тех пор, как стало известно, кто из них кто, но никогда не хотели друг друга в физическом плане.       До одного момента.       Пока Джисон не начал завидовать тому парню с вечеринки, с которым Минхо целовался за углом, вдавливая в стену и закинув чужую ногу на своё бедро.       И ему захотелось оказаться на месте того слащавого омеги. Просто нужно было узнать, как смешаются их запахи: его — жасмина, и Минхо — солёной ванили.       Он не помнит, что было дальше, потому что следующее, что он увидел перед собой — Ли Минхо сверху, полуголый, с засосами на шее и груди, растрёпанными волосами и красными губами. Тогда Минхо развернул его голову, заставляя смотреть в зеркало, на себя такого же обезумевшего.       И где они теперь?       Теперь этот придурок — его муж, известный хореограф, один из любимцев журналистов и просто Ли Минхо.       Джисон привык к нему — больше не дёргается от тупых шуток, неожиданных прикосновений от нетактильного Минхо, принесенным чашкам кофе в студию, где работает. Ли до пизды заботливый и нежный, всегда готов помочь и пожертвовать своим временем и сном, но никогда — работой.       Джисон понимает.       Сейчас они стоят в очереди, и Минхо развлекает себя, как только может. Доебаться до Джисона, как отдельный вид удовольствия, потому что они оба бы спали, не захоти он закинуть в бездонный желудок жареного, и довольно стонет, когда его заказ оказывается готов.       Дорога домой — удовольствие.       Они любят гулять по ночам, смотреть на звёздное небо, молчать и думать о своём, в редкие моменты держась за руки, потому что журналисты вокруг в любое время суток. Они, сука, не спят.       — Джисон.       — Да, милый? — шепчет и поворачивается к мужу.       — Просто вспомнил, как мы гуляли ночами в студенческие годы, потому что не успевали насладиться временем друг с другом. Как сидели под деревом и обсуждали жутко сопливую дораму, издевались над теми влюблёнными героями, а потом сами ими стали. Неловко даже как-то.       Джисон слушает его и улыбается, нежно так, с любовью.       — В этом нет ничего неловкого, ты же сам знаешь. Просто тогда наше время не пришло, — и берёт старшего за руку, касаясь кольца на пальце, поглаживая и поднимая руки, чтобы оставить поцелуй на безымянном пальце.       — Ты — романтик, — хихикает смущённый Минхо и сам оставляет поцелуй на чужом пальце. — Пойдём домой, золото.       Оставшаяся дорога — уют во всех смыслах. Им было комфортно молчать друг с другом, где бы они не находились, и сейчас именно это и происходило.       Джисон помнит, как признался Минхо в любви спустя месяц после игры в молчанку, потому что друзьям трахаться из ревности — глупо. Друзьям вообще трахаться — глупо. Он очень глупый, потому что захотел и сделал, как делает всю жизнь. А потом рыдал у Минхо на плече, когда тот наорал на него за молчание, игноры сообщений и отсутствие встреч.       Он — дурак, но на эмоциях во всём признался, как раздражал тот омега, как хотелось ощутить себя на его месте, как горячо Минхо выглядел, сжимая своей рукой чужое бедро.       Как ему понравилось быть игрушкой в руках лучшего друга.       И разрыдался еще больше.       А Минхо обнял его и сказал:       — Какой же ты долбаёб, Джисон~и. Вместо того, чтобы поговорить, да банально написать, блять, решил бегать от проблемы? Ты научился пользоваться языком, но до сих пор не умеешь говорить, когда это нужно? — шипит и смотрит, как младший всё больше рыдает. — Господи, прекрати, умоляю.       И обнимает со спины, сжимая крепкими руками. Теми самыми, что касались его, но обнажённого — в тот момент только телом, а теперь и душой. Гладит и шепчет в самое ухо:       — Идиот, выслушай меня. Я люблю тебя. Всего тебя. С изъянами, недочётами, неработающей головой и неумением разговаривать. Люблю, понимаешь? Давно, — и сжимает сильнее, впечатывая в себя, не позволяя дёрнуться. — Признаться страшно было, понимаешь? И, видимо, не зря, если тебя только ревность пробила. Я приму тебя и таким, ты же мой придурок. Мы столько всего вместе пережили, даже успели затолкать языки друг другу в рот.       Джисон рыдает больше прежнего, жмётся сам, будь он собакой, уши бы прижал и скулил, как побитый.       Его любят.       Его здесь ценят даже таким придурком, блять. Где он заслужил Минхо? Что сделал в прошлой жизни?       Он не знает. Но безумно рад, что Минхо спасает его, понимая без слов.       — Ты чего завис, золото? Мы стоим возле подъезда уже пять минут.       Голос вырывает из воспоминаний, а перед носом — дверь.       Блять.       — Прости, вспомнил кое-что, но идём, хочу картошечку и в кровать, — зависает и продолжает: — тебя тоже хочу, кстати.       Минхо смотрит на него и моргает. В его глазах читается, что он считает Джисона придурком.       Дома тишина, трое чудесных пушистых детей и гирлянды на окнах в красном цвете —то, что Джисон любит, а Минхо нравится, как выглядит младший, стонущий в свете красных огней.       Они проводят следующие два часа на диване за просмотром бредовой дорамы, едой и котами — детей нужно любить, холить и лелеять, так говорит Ли.       Он почти засыпает, когда обладатель сильных рук поднимает его и переносит в кровать, целует в щеку и желает сладких снов, но Джисон хочет обнять свою большую подушку в виде Минхо и коснуться своими губами чужих, потому что хочется нежности.       В преддверии течки всегда хочется быть облюбленным и расцелованным.       Минхо приходит спустя несколько минут и ложится под одеяло, позволяя Джисону обнимать так, как тот хочет.       Он знает, что его муж чувствует это.       Приближающуюся течку.       Джисон лежит на его руке и тянется своими губами к чужим, проходясь по ним кончиком языка. Пробуя. Прося. И ему поддаются. Осторожные касания подушечками пальцев на скулах, подбородке, шее, переходящие на ключицы, грудь и талию.       Ему нравится, когда его вот так целуют и сжимают талию.       — Ты уверен, золото? Перед течкой это не лучшая идея, — обеспокоенно.       Он всегда о нём волнуется и это разбивает сердце Хана каждый грёбаный раз.       — Уверен. Только будь нежен.       И он нежен.       Запах солёной ванили заполняет лёгкие. Расслабляет. Как и кончики пальцев, скользящие по телу. Осторожные, почти незаметные поцелуи. Хочется запомнить их все, отпечатать на коже. Вспоминать судорожные выдохи и то, как пальцы его мужа сжимаются в эти моменты на чувствительных бёдрах.       — Как ты хочешь, сладость? — всегда учтив, всегда заботлив.       — Снизу.       Минхо только кивает и отодвигается, чтобы раздеться и снять остатки одежды с Джисона. Она им не нужна. Не сегодня. Не сейчас. Не здесь.       Хочется отдаться в умелые руки, чтобы до мурашек, до тихого скулежа, до неосознанных признаний в любви.       Минхо — про заботу.       Смазка стекает между ягодиц, пальцы растягивают медленно, продлевая наслаждение, стенки сжимаются вокруг фаланг и выбивают хрипы из горла Минхо, а запах жасмина становится всё сильнее.       Их любимый запах — их общий запах.       Джисон почти шепотом просит пожалуйста, я готов и сжимает чужую талию ногами, а руками — шею. Падай на меня, касайся меня всем телом, люби меня. Я позволю тебе всё, только будь осторожен со мной, как с любимой фарфоровой куклой. Оставь себя в мою власть и я поцелую каждый миллиметр твоего тела. Изучу его руками, языком и губами. Коснусь глубины твоей души и останусь там. Навсегда.       Скулит, когда кончик члена проникает внутрь. У них был секс утром, но вот такой — каждый раз, как в первый. Их самый первый секс был основан на ревности, страсти и бушующих эмоциях, но после они узнали, что такое медленное изучение тел друг друга, почти незаметные касания и любовь.       Минхо толкается и ждёт. Всегда ждёт.       — Всё хорошо? — волнуется.       Ему иногда плакать хочется от заботы, которой Минхо окружает его во всём, даже сейчас, когда у самого же член стоит и течёт.       Кивает, мол, да, продолжай, только не отпускай.       Толчки медленные, но глубокие, в них чувствуются чувства, будто Минхо старается вбить свою любовь, чтобы она достала до самых гланд. Застряла в горле. Перекрыла доступ кислорода в лёгкие.       Джисон не против.       Но вместо этого утыкается в шею и целует-целует-целует, незаметные никому следы — они на теле, но о них знают только они двое. Минхо в ответ стонет ему в ухо и целует в висок, всё так же толкаясь максимально глубоко. Вбивая все свои чувства и любовь внутрь Джисона.       Чувствуй меня. Физически. Эмоционально. Душой. Оставь место для меня в своём сердце. Чувствуй.       И он чувствует.       Это не секс, это — занятие любовью. Он узнал разницу в тот первый нежный раз, когда тихо скулил в чужую шею и просил любить его, ценить и оберегать.       Минхо ценит его до сих пор. В своей манере заботливой мамочки в повседневной жизни и вот так — в спальне.       Джисон кончает, когда трение о животы становится слишком сильным, а за ним и Минхо, которому можно внутрь, в такие моменты всегда можно.       Старший готов выйти, но Хан шепчет, пряча взгляд:       — Останься. Не выходи, — и поднимает голову с жалобным взглядом. — Пожалуйста.       Ли сдаётся и тянется к тумбочке, чтобы вытереть живот младшего, а после переворачивает — чудом не выйдя из чужого тела — и кладёт Джисона на себя. Вот тут твоё место. Спи крепко, золото.       И целует в висок.       Джисон засыпает, посапывая в шею самого лучшего мужчины.       И просыпается от жара внутри тела, скользящих капель пота по шее и толчков.       — М-минхо?       В ответ стон и мощный толчок, выбивающий вскрик из его горла.       — Знаешь, что меня разбудило, сладость? — почти шипит. — Твои стоны и смазка, заполняющая тебя изнутри, но которой не было возможности выйти, потому что мой член в тебе. Это так горячо, Джисон. Буквально. Ощущение, будто кожу обжигает, а ты еще, блять, и стонешь, ворочаясь, пытаясь уместиться удобнее.       Хан скулит и руками цепляется за крепкие плечи, кусая шею и пытаясь не скользить по такому же мокрому от пота телу.       — Ты так сладко скулил, что у меня кишки выкручивать начало, а потом начал сжимать мой член и течь еще больше, — шепчет в ухо, проходясь по мочке зубами. — Покричи для меня.       И Джисон кричит, воет и скребёт ногтями по телу Минхо, пытаясь вернуться в реальность и выбраться из тумана похоти, но запах солёной ванили забивает носовые пазухи и мешает дышать, связно мыслить и держать глаза открытыми.       — Пожалуйста, хён, разрушь меня.       Запах Минхо становится настолько сильным, что неосознанно вызывает течь Хана. Под ним была бы лужа, не лежи он сверху в этот момент, пока Минхо держит его за бедра и сжимает пальцы со всей силы, шипя сквозь зубы.       — Я бы трахнул тебя, зажав у стены, как того омежку, к которому ты приревновал, но с тебя так течёт, что мы оба утонем, Джисон. Поднимись и сядь спиной ко мне, сладость.       — Хён, ты же знаешь, что я кончу моментально, хён, пожалуйста, — хнычет и поднимает голову, жалобно смотря на мужа.       — Ты кончишь столько раз, сколько захочешь. Сегодня всё для тебя. Не сдерживайся, — и подталкивает младшего, чтобы тот поднялся и сменил позу.       Джисон знает, как Минхо любит смотреть на его спину и талию, целовать плечи и водить языком по позвоночнику, оставлять засосы и после по утрам целовать их, будто помечая в очередной раз.       Они любят друг друга не только душой, но и телом. Знают каждую родинку, веснушку и эрогенную зону. Понимают, когда нужна нежность, а когда вот так, как сейчас. Умеют довести до точки невозврата, не снимая одежду. Могут любить друг друга часами, а могут быстро, жёстко и до сорванного голоса.       Их течка и гон обычно совпадают, но Джисон был на стрессе последний месяц, сломав весь цикл на нервной почве. Он знает, что ему пиздец. Минхо вытрахает из него душу, заставив выть, как побитое животное, скрести ногтями по постельному белью и молить о пощаде, но тот не отпустит.       Его муж знает, что он любит скулить от гиперчувствительности после оргазма, от ощущения члена, мокрого, скользящего внутри, от пошлого звука хлюпающей смазки, потому что Джисон течёт, как сука.       И Минхо добивает его каждый раз, выпуская феромоны альфы.       В такие моменты хочется кончить и умереть, потому что это счастливая смерть. Она — в удовольствии.       Минхо знает его любимую позу, знает ту, в которой Джисон держится дольше всего, и ту, в которой кончает через пару минут.       Вот эту самую, когда смотрит на себя в зеркало, объезжая чужой член. Когда-то он сам настоял на зеркале напротив кровати, чтобы сейчас выть и скулить от развратной картины перед глазами.       Ли буквально натягивает его на себя, заставляя опускаться на член и давиться собственной слюной.       — Ты никогда не задумывался, почему мне нравится эта поза? Помимо того, что ты кончаешь несколько раз подряд, сжимая мой член в адские тиски?       Джисон головой мотает, надеясь, что его поймут и так.       Понимают.       — Потому что каждый раз, когда ты поднимаешься и полностью соскальзываешь с члена, с тебя капает смазка прямо на головку члена. Это так горячо, Джисон, блять, ты даже не представляешь. Мне интересно, сладость, сможешь ли ты принять пальцы вместе с членом внутри себя? — хрипит и тянется рукой, чтобы сжать пальцы на шее.       Они давно договорились не молчать о своих желаниях, но ещё никогда не говорили об этом во время секса.       Джисону стыдно, страшно, но очень любопытно, каково это, быть наполненным до краёв.       — Я не сделаю ничего против твоей воли, ты же знаешь, золото.       Знает.       И кивает, мол, да, знаю, но давай попробуем.       — Тебе придётся двигаться самостоятельно, крошка. Хорошо? Стукни по бедру, если будет больно.       Очередной кивок.       Минхо выходит из него, чтобы толкнуть пальцы внутрь кольца мышц и смазать их, пару раз из собственного удовольствия проходясь по простате.       — Только не кусайся, — и толкается членом внутрь, одновременно с этим проталкивая чистые пальцы в рот, скользя подушечками по языку.       Джисон воет, потому что картина перед глазами настолько похабная, что слёзы наворачиваются. Хочется скулить и умолять, но он не может, потому что Минхо толкает пальцы максимально глубоко и не даёт времени привыкнуть.       А после проталкивает один смазанный палец вместе с членом.       — Блять…       Он полностью согласен с Ли, потому что блять.       — Ты такой тугой, сладость, что я сейчас кончу раньше времени, наполняя тебя до краёв, но уже не членом и пальцами. Ты был бы рад, кончи я тебе на язык, да, маленькая течная омежка? — издевается, зная, что Джисон не может ответить.       А Хан только резче двигается и языком между пальцами проходится, глаза закатывает и время от времени старается возвращать взгляд к зеркалу.       В него входит еще один палец и он сжимается, скулит и кончает, выбивая хрип из горла Минхо, потому что узко до боли, а тот пальцы изо рта вынимает и собирается выпустить скользкие от смазки пальцы.       — Не смей.       Минхо выдыхает от приказного тона младшего и гладит его мокрыми от слюны пальцами по позвоночнику, оставляя влажные дорожки. Скользит взглядом по напряжённой спине и добавляет третий палец.       — Это очень странное ощущение, сладость. Я практически дрочу сам себе, касаюсь своего же члена, но при этом нахожусь внутри тебя. Ебучий ад, Джисон, я будто сгораю заживо в тебе и благодаря тебе.       Джисон скулит от гиперчувствительности, но продолжает двигаться, потому что хочет ощутить тепло внутри себя. Хочет, чтобы Минхо кончил в него. Заполнил собой. Бросил на кровать и сказал спать, вот так, не вынимая член.       Согревая его.       — Хён-хён-хён.       Минхо понимает его без слов, снимая с себя и укладывая на спину.       — На плечи или талию? — всегда интересуется.       — На плечи.       Кивает и закидывает ноги на плечи, оставляя несколько поцелуев на лодыжках, толкаясь внутрь, хлюпая смазкой. Бёдра бьются о ягодицы, смазка стекает на постель, изо рта вылетает только писк и скулёж, но Минхо знает, что Джисон любит слушать и быть громким.       — Ты такой красивый, весь расстрёпанный, в поту, собственной сперме и с открытым ртом. Хочется его трахнуть, Джисон, толкнуться членом по самое основание, чтобы ты не мог лишний раз вдохнуть. И давился. Членом и любовью.       — Пожалуйста, — скулит в ответ.       Джисон — чувствительный.       Скулит и воет, умоляя кончить в него, наполнить и пометить всеми возможными способами. Минхо гладит его по бёдрам и сжимает, хрипит, вот сейчас кончит.       Хан тянется руками к собственной шее и душит себя, до хрипа, до слёз на глазах, и чувствует, как Ли кончает, заполняет его всего.       И кончает следом.       — Не выходи, милый, — почти шепотом.       — У тебя живот болеть будет, дурень, — любовно так, но с упреком.       — Плевать. Пожалуйста, Минхо.       А Минхо безотказный.       Только тянется в очередной раз к тумбочке за салфетками, протирает живот и ложится сверху, чтобы осторожно перевернуть обоих на бок.       Джисон ощущает, как член внутри размякает. Сперма, смешанная со смазкой, вытекает. Внутренности буквально щекочет.       Но ему плевать.       Они — единое целое.       Гладит одной рукой по голове, второй выводит круги на талии и оставляет нежные поцелуи в пушистые волосы.       — И всё же мы сегодня состыковались, как МКС и шаттл, — хихикает в ухо Джисону.       — Минхо… Какой же ты долбаёб.       Они оба — долбаёбы, знают об этом, но вместе веселее.       — Я люблю тебя, Джисон, ты же знаешь, что бы ты не говорил, — тихое признание, бьющее в самое сердце.       Джисон жмётся ближе, утыкается носом в ключицу и быстро целует, потому что опять хочется нежности.       — Я тебя тоже, милый. Два сапога — пара, — издевается.       — Ты даже такой момент умудрился испортить, блять…       И жмёт к себе крепко, выбивая воздух из лёгких, одеялом накрывает и наслаждается сопением уставшего мужа, потому что скоро их разбудит очередной поток смазки.       Любит любым.       Глупым.       Горячим.       Смеющимся.       В сперме и смазке.       В одеяле и с грязной головой.       Любым.