Депрессивный Игорь и философский камень

      — …так что, исходя из всех выводов и приведённых мной доводов, в теории бессмертие возможно, — Борис Борисович с лёгкой улыбкой пожал плечами.       Игорь, не стесняясь, зевнул во весь рот.       — У вас улыбка как у педофила, это во-первых, а во-вторых, Бориска-Барбариска, как с этим всем связано моё освобождение от физ-ры?       Борисыч ввиду выработавшегося к всякого рода прозвищам иммунитета, внимания на него не обратил, зато удостоил им маленькую бумажечку, терпеливо дожидающуюся его на столе. Нацепив на глаза, за которые его часто называли торчком, элитные в позолоченной/обоссанной оправе очечи и пробежавшись моргалами по листочку, возможный торчок вспомнил, почему не спешил подписывать бумажку.       — Игорь Ярославович, я, может, не понимаю чего, но что-то мне подсказывает, что не бывает освобождений на 25 лет. Хотя если бы были, я б не возражал.       По всей школе Борис Борисович был известен своим плохим здоровьем. Шарящие легко могли сказать, сколько у него аллергий (двадцать восемь, двадцать шесть из которых смертельные), сколько раз он болел ветрянкой (трижды), и в каких пропорциях ему мама замешивала водичку с соевым соусом.       Игорь грустно вздохнул. Хитростью не получилось, оставалось давить на жалость. Да начнется торг.       — Ну тогда хотя бы на недельку, две-три? Войдите в положение, ну хейтер физ-ры хейтера физ-ры видит издалека, поймите, мне очень нужно. У нас ещё и физика щас была, у меня там голова болела, я не хочу пойти на физ-ру и вообще ахуеть.       Наконец договорив, Игорь обнаружил, что в его руках уже покоится маленький клочок бумаги, на котором аккуратным и абсолютно нечитаемым почерком Живого Огурца была подписана его свобода от ахуя на ближайшие три недели.       — Иди уже, — Огурец махнул на него рукой, слегка посмеиваясь, и Игорь, на ходу репом зачитывая благодарность, вылетел из медпункта.       Удивительная огуречная солидарность, не иначе.