Школа

Третий час Антоха пялит на рожок люстры прямо с пола. Так мысли в голове должны циркулировать лучше – мама перед сменой смотрела по телику каких-то лекарственных йогов. Только на йогов надежда и остаётся, потому что сам Антоха внятно объяснить, как он докатился до жизни такой, не может. С утра забрызгивает собственное отражение химозной пастой – и расчёсывает волосы до неестественной прилизанности. Машинально обсасывает чайный пакетик – и прикидывает, хватит ли на вторую сосиску в автолавке. Даже штанины пытается оттянуть к щиколоткам: не должно быть заметно, что за лето они стали ему коротки. Антоха ныкается в чулан перед выходом, вертится перед зеркалом, покрываясь нафталином, но в приличный вид себя приводит. Проспект, забаррикадированный овощными ящиками, теперь представляет опасность. К счастью, бабки торгуют одними гвоздиками и фикусами в кадках. Антоха, не останавливаясь, пролетает мимо них в сторону школы. Жить жизнь мирного дэбича с последней парты становится сложнее с каждым днём. Антоха мог бы и дальше рисовать уродцев в общей для всех предметов тетради и совать палец в пасть енотового чучела на уроках биологии. Но со всех сторон начинают лезть стихи. Сначала это была говорящая голова Лермонтова в траурной рамке. Пока Добрачёва распиналась о гражданской лирике XIX века, Лермонтов взял и забормотал с портрета. Стихами. И не про какие-нибудь розы и морозы, а складно так, как будто всё про Антоху – про любимый ларёк, который в ночном полумраке приветливо горит, про корешей с форума, про счастливую сигу, обещающую удачу на контроше по геометрии, про природу и погоду чуть-чуть. Антоха даже за сотиком потянулся, чтобы заснять живые писательские губы на слабенькую камеру. Но Лермонтов заткнулся и молчал до самого конца дня, а на перемене дежуривший Макарчик прицельно залепил в портрет тряпкой. Классик угомонился навсегда, как мёртвому мужику и было должно. Но этим дело не кончилось: строчки примешивались к следам протекторов в грязи, крутились над макушкой в клубах сигаретного дыма, мелькали между клеточек тетрадей. Антоха смирился. Строчки стал отлавливать в пейзаже и коллекционировать их на случайных обрывках бумаги. Антоха смирился и признался Позу – вот, мол, да, братан, глюки, но мне норм, а из лекарств признаю только тёмное нефильтрованное. Димка, мечтавший поступить в мед, раскачивался на качельке и с видом профессора утверждал, что это всё переходный возраст и осеннее обострение. Антоха сосал пивас и молчаливо кивал. Антоха молчал, потому что одну вещь он не мог сообщить даже всепонимающему Димке. Не знать в одиннадцатом классе кто такой педик было почти так же позорно, как быть им. Все эти прихорашивания у зеркала, желания затариться цветами изрядно напрягали и сами по себе, но по-настоящему Антоха запаниковал, когда в его стихи стал соваться Попов-Жопов. Попова-Жопова вообще-то звали Арсением, и он располагался на другой ступени эволюции класса: не куковал на последней парте, не сидел на уроках сычом, а тусил с Матвиенычем, курил на заднем дворе вместе с остальной школой. Арса прикалывало граффити – он даже пробовал что-то рисовать, о чём с гордостью заявил постановкой на учёт в ПДН. Арс носил цветастые галстуки, Арс ездил в школу на велике даже зимой, Арс курил тонкие вонючки. А ещё у него были неземного цвета глаза и улыбка, порождающая пение птиц в животе – это Антоха из своих стихов узнал. Узнал и узнал – чего ныть-то? Арс проклинал математичку, пёр у Серго клетчатые листочки, Антон тихо-мирно строчил про его светлый образ. Правая для работы, левая – для стихов, как говорится. *** Спина виновата во всём. Роскошная широкая Арсова спина, затянутая в чистый лист белой рубашки. Сначала Гараев на весь кабинет биологии объявляет, что Дорох – уродливая рыба, и тычет пальцем в стеллажи. Заспиртованные лягушки на полках тяжело вздыхают: что за беспредел?! Дорох довольно поясняет, что Айдару, наверное, Лёля не даёт – котлет в столовке, вы на повариху не подумайте, – вот он и бесится. Для их класса слабовато, где-то троечка по Рихтеру. Но после пары геометрии лягушками покидаться хочется всем. В этой оргии Антоха – стул: чуть в стороне, пока через него перегибаются, вертят перед ним жопой, скидывают на него трусы. Матвиеныч тоже смотрит на Антоху, как на предмет мебели. Он трясёт над партой новомодной пергидрольной шевелюрой – «тебе на башку лобок Чебаткова пересадили?» – и по-хозяйски вырывает из Шастовых рук неоконченную поэму. – Спасибо! И вам не хворать. Антоха пучит глаза, совсем как заспиртованная лягуха, пока Серго ляпает на спину убегающего Арса бумажку. В неравном бою кто-то несчастную спину обхаркал, и Матвиенко поспешил на помощь, как истинный друг. Промокашка – это идеальный конец для Антохиных излияний. Но Серый, старательно поколотив Арса по вертлявой спине, сдёргивает листок, как скотч с волосатой груди. Головой Антоха не гордится, зато гордится длинными ногами, которые вовремя выносят его из класса. Влажную рубашку пересекают полосы китайских чернил – размазанных, но читаемых. В общем землетрясении испорченная рубашка – шик-блеск, авангард – всё, как любит Арсова творческая натура, весеннему солнышку подсушить, и станет совсем идеально. – Люблю тебя, Попов Арсений, люблю твой строгий, стройный вид… – читает Серёжа по слогам. Кажется, что это Антоха слышит уже на подлёте к дому. Тощей ляжкой он раздвигает подъездные цветы и забирается на холодный подоконник. Во-первых, в 11А ему путь заказан – экстерном сдать ЕГЭ в оцеплённом подвале и на стройку. «Глину месить», – Антоха невесело усмехается под нос. Сошкрябанный с подоконника островок краски больно кусается под ногтём. А во-вторых, к Арсу хотелось как-то… поласковее что ли. Цветы – всё ещё сопливая муть, но ведь не на обхарканную же рубашку, не перед всем же классом. Как теперь вообще?.. Рингтон из «Бригады» гундосит на весь подъезд. Пиксели размером с ладонь отправили Антоху в нокаут на три часа. Он пялит на рожок люстры и не может собраться с мыслями. «ADRES? BUDU. ARS». *** Антоха мог бы пялить в серую потрескавшуюся потолочную плитку, а пялит на безумную собаку с мокрыми рыжими сосульками из шерсти на пузе. Мог бы жевать больничную котлету, а жуёт хот-дог конструкции типа «сосиска в тесте». Антоха мог бы в этой самой больнице лежать – может, в коме или без жизненно важной конечности. Вместо этого он плюёт под забор больничного городка и хохочет во всё счастливое горло, запрокинув голову. Чудеса. Настоящее чудо – ладонь Арса в его тёплой руке. Услышав глухой дерматиновый стук, Антоха разом позеленел. Когда в проёме возникло Арсово лицо, резко захотелось выпить кружечку чая. С уксусом. Арс сосредоточенно спросил: – Это ты сам? Кивок. – Мне ещё никто стихи не писал. – и быстро сжал Антохину руку в темноте прихожей. Антоха потом сам часто так делал: в школе больше позволить было нельзя. Они стояли, затёртые мелкоклассниками в предбаннике столовой, и Антоха мягко и секретно грел Арсов палец в своей ладони – у сороки боли, у вороны, не боли у Антона. Рассказали Позу спустя две недели – для равновесия. Серго-то всё с первого дня знал: побухтел, обозвал дЭбилами для порядка и успокоился. Димка придирчиво осмотрел Арса – как барышню на выданье – и по-отечески сверкнул очками на пунцового Антошу. Благословил, значит. Чудеса. Арсений и сам не хухры-мухры – волшебник. Не фокусник – от фокусника всегда подвоха ждёшь, а у Арса всё получается невозможно естественно. Он и сосиской в тесте размахивает естественно, как волшебной палочкой. В другой руке он держит сигарету и выпускает новые облака в осеннее небо. На большой перемене Антоха галантно пригласил Арса на пикник, и теперь они сидят в городском парке, болтают ногами и песочат готов, как старые бабки. Готы в осеннем солнце кажутся пятнами непросохшей грязи. Но Антохе их не жалко: какая вообще боль, какие страдания и смерть могут существовать на свете, если рядом сидит красный от смеха Арс и машет на тёмные фигуры сосисочным средним пальцем? Пока Арс распевал дурацкую песню о человеке-сосиске, Антоха малодушно торговался с бабками на проспекте. Не хватало даже на пожёванный пион: сосиски, как торпеды, пробили в бюджете существенную брешь. В итоге Антоха вычищает карманы в майонезную баночку и вручает Арсу газетный свёрток. Отсыревшая бумага следит по пальцам дешёвой краской. В свёртке всё, на что хватило – микроскопическая картошина. Арс тут же меняет пласинку, затеивая песенку про Антошку и картошку, а потом клянётся прикопать её в личной зимней оранжерее. Антоха только дует этому дурачине в розовое ухо – потому что на самом деле дурачина и потому что внутри слишком много всего. На стройку они пробираются уже в сумерках. В наливающемся синевой небе горят два сигаретных огонька. Арс пялит вслед за Шастом в помрачневший город и прижимает к груди, как котёнка, картофельный свёрток. В ответ на вспышку Антоха растерянно хлопает подослепшими глазами, пока Арс хихикает из темноты. Он часто фоткает Антоху на мамкину раскладушку – в парке, в сквере, в подъезде, даже на уроке, хоть для этого и надо развернуться спиной к доске. – Нарисую тебя, – Антохе слышно, что Арс потрошит зубами сигаретный фильтр, – как одну из своих француженок. Готы – это всё кал. И эмо, и говнари, и скины с антифа заодно. И смерти тоже нет, пока рядом Арс. Чудеса. *** Сырой октябрьской ночью они выскальзывают из провала подъезда как две гибкие мужские кошки. Хоть Серго и утряс в школе, сказав, что не помнит, у кого взял злополучную бумажку, они чувствовали себя тем спокойнее, чем дальше от людей находились. И вот Антоха летит мимо скамеек, баков, мимо промзон и кладбищ, мимо опухшей луны и всего звёздного неба след в след за Арсом. След ведёт к гаражам на окраине. Арсений расползается по кирпичной кладке, изучая стену наощупь, а Антоха тем временем устраивает поудобнее сигарету во рту. Курение, как и лежание на полу, настраивает на мысли – только делает это в разы приятнее. Арс ворвался в квартиру без стука, хотя Антоха точно помнит, что закрывал дверь на все замки. Взгляд подозрительный и безумный – наверняка не сосисками в тесте угощать пришёл. – Давай, Шаст, руки в ноги! – куда с Антохиными-то ногами, но он справляется. Антоха первый раз в жизни своими глазами видит, как рисует Арс. И не увидел бы, наверное, никогда, если бы не справка из комиссии. В темноте и дыму всё встаёт с ног на голову: слушать хищное шипение баллончика – спиной, вылавливать подозрительные движения теней в кустах – вставшими на затылке дыбом волосками, ощупывать закомканный в карман мастерки листок – внутренностями. – Шаст, – рукав мастерки теребит почти одним ветром, Антохе даже не хочется заорать «Атас!» и дать дёру. На лице Арса чешуйки-тени берёзовых листьев и шкодливый жёлтый блеск фонаря, на стене – картоха. С глазами-глазками, шизовая или «авангардная», как говорит Арс. Картоха смотрит на них из-под кудряшки побега зелёными глазами, искренне, как смотрят глаза с приборной панели в «жигуле». Картоха похожа на грязный скукоженный кулачок, легко вмещается в ладонь – как рука Арса, в грудь – как подозрительная внутренность, требующая отдать листок со стихом из мастерки прямо сейчас. Их всё-таки палят, и они несутся как оголтелые, путаясь в промокших ногах и не распуская рук. Дорожка из Арсовых «уже поздно», «мама с отцом всё равно в гостях», выводит их ровно под зелёный козырёк. По-воровски скребётся ключ в замочной скважине, и они проникают в квартиру. Арс сбегает химичить что-то на кухню, и Антоха, вежливо запихав мокрые кроссовки под обувницу, обшаривает глазами тёмную прихожую. Здесь с каждой полки на него поглядывают кошачьи копилки, статуэтки слонов и однообразно греческих женщин. «Так Арс в этих голожопиков такой творческий…», – чтобы не доосматриваться до каких-нибудь рук Венеры Милосской, Антоха раздвигает шторки перед детской. В комнату он входит триумфально, со звонким чпоком: босые ноги липнут к голым дощечкам паркета. Хоть вилку к печени приставляй, но эта комната о хозяине ничего не говорит – шкаф, заваленный бумажками рабочий стол, торшер, обрезанная коробка из-под сока среди усталых цветов на подоконнике. Антохе выдают только одно: Арс бессонницей не страдает, ведь гипнотический ковёр на стене он использует как галерею. Среди шерстяных водорослей ворса снуют рыбы с тупыми и в анфас, и в профиль лицами и наивными, как у коров, глазами. Полупрозрачные в темноте листья дешёвой бумаги и кальки кажутся мокрыми от влажных чешуйчатых тел. Антоха с безопасного, но узковатого островка паркетной суши не может понять восхищаться ему или ревновать к этому рыбзаводу. Когда Арс вбегает в комнату, взбудораженный и с бутылкой коньяка наперевес, Антоха понимает, что селёдка и картоха – это стопроцентная совместимость. Они напиваются: Антоха вальяжно, Арс методично и испуганно, а потом в темноте под пристальным взглядом рыб наступает время историй. Оказывается, Арс хранит ту чернильную рубашку в шкафу и не стирает её. Оказывается, Антоха видел, как ПавЛексеич курил на заднем дворе, хотя сам их постоянно шпыняет. Оказывается, Арс специально тогда раскрасил щитовую, чтобы его не приняли в военное училище, как того хочет отец. С выпиской из ПДН вряд ли возьмут, а вот в худучилище – вполне. – И вообще, Шаст, – невнятно гудит Арс в запотевшее горлышко, – каким придурком надо быть, чтобы ущемлять свой талант? Оказывается, Антоха придурок. Хоть и не ущемляет – просто не знает, в чём его талант. Можно ли считать талантом его стихи, если они нравятся Арсу? А шутки, если Арс смеётся над ними до боли в животе? Вопросы не отвечаются, потому что выпитого в голове больше, чем серого вещества. Оказывается, Арс болезненно пережил распад «Тату», а Антоха не помещается на диване. Ноги, утеплённые полосатыми носками, укладываются на табурет, а Арс – под бок. Он сопит куда-то в тяжёлый верблюжий плед. – Арс…– слова, как рыбы, покачиваются в мутных спиртовых волнах, – Арс, я тебе ещё одно стихотворение написал. Со стены пялится особенно пучеглазая рыбина, Арс запускает холодные пальцы под плед и нащупывает мягкие Шастовы костяшки. А потом жалобно, почти обиженно шепчет: – Давай просто полежим сегодня. – и бодается спьяну – то ли прикалывается, то ли слёзы утирает. В опустевшей стеклянной тишине еле различимо шевелит плавником мысль: может, сам Арс и есть Антохин талант? *** Шаст пялит в потолок палаты и лениво думает, что ему вообще-то повезло. Во-первых, сотряс – не аппендицит, питаться одним кефиром следующие четыре года не придётся. А во-вторых, сейчас он мог бы страдать гораздо сильнее: скуривать по пачке в день, ломать стекло, как шоколад, в руке. К счастью, мысли из-за обезбола мутные, как будто спрятанные в полиэтиленовый пакет. Под лестницей его зажали по дороге с физры. В коротеньких пидорских шортиках – а что он мог сделать, если рос со скоростью света? Бросили на пол, в старые стенгазеты и гору швабр. Кто-то, судя по микроскопическим кедам Дорох, участливо интересовался после каждого пинка – не мало ли ему? Там был Арс. Спустившись, проскользнул мимо – в его глазах тогда страха было больше, чем в Шастовых. Шаст поймал это расфокусированным взглядом и понял. До вечера он лежал под лестницей, как распотрошённое чучело, зарывшись расквашенным носом в половую тряпку. Шаст лежит на чистом больничном белье и не может вспомнить, чтобы тогда ему было больно. И сейчас хорошо – обезбол же. Только подозрительно равнодушно. Шасту-то всё равно, но мама переживает: перебирает Шастовы пальцы до тех пор, пока Станислав Владимирович не убедит её в том, что апатия на данном этапе лечения – норма, и потом до конца часов посещения ласково приглаживает Шастовы неизвестно как успевшие спутаться волосы. К вечеру Шаст чувствует себя увереннее: всё вокруг становится таким же сонным и медлительным, как и он сам. Стихи барахтаются по тёмным углам палаты, но подцепить их всё равно не получается: может, ногой по башке ему что-то вправили, как с молнией у экстрасенсов, только наоборот. Шаст пялит в потолок, и наконец-то думать становится лень до закрытых глаз. Душа моя полна тобою, Душа моя – тебе пюре. Какой-то парень во дворе Кормил картошкою сырою тебя. Зачем? Что было сил Раскармливай зрачок каш´ицей! Меня твой глаз бездонный поглотить стремится, А я свою любовь переварил.