Друг по переписке

Он знает о нём всё. С беспредельно растяжимой припиской «почти» перед чем-то настолько самонадеянным. На каждый неотвеченный вопрос о себе — десять непрошеных фактов о нём. Три из них — всегда одинаковы. Между строк читаются, придают оттенки словам, режут слух бархатистостью голоса. Такое только высечь на скрижали и увековечить. Самовлюблённый. Чсвшный. Мудак. Он знает о нём многое, если прекратить считать себя великим экскурсоводом в храме чужой души. Не всё, нет. Погорячился. Для всего — не хватит ни сил, ни духа, ни терпения. Ни желания узнать, какими будут следующие экспозиции с четвёртой по десятую. Первые три всегда повторяются. Тщеславный. Избалованный. Мерзавец. Он знает о нём то, чего бы никогда не хотел ни о ком знать; что в других не вызывало интереса и о чём все остальные люди обычно молчат, стараясь завесить скелетов в шкафу одеждой: вдруг так их никто не найдёт. Гето не посчастливилось познакомиться с каждым. В пожатии костлявой руки нет ничего приятного. Демоны в чужой душе излишне гостеприимны: давненько их никто не проведывал, если хоть кто-нибудь когда-нибудь проведывал вообще. Настоящий светский бал со всеми почестями. Три, три, три — будут последствия жалости к себе в виде огромной дырищи. Гето не повезло задумываться над всем, что Годжо рассказывает в голосовых, отправляет в виде текста или не утаивает во взгляде, который никогда не может вовремя отвести, даже не пытается. Не знает меры, злоупотребляя вниманием к себе. Гето нахуй не сдалось помнить, что любимый цвет Годжо — белый, потому что он являет собой непорочность, чистоту и безупречность; что он ненавидит седьмое декабря, день своего сраного рождения, по одной дурацкой причине — боится стареть, а с каждым годом жизнь начинает бежать быстрее; что он не может спать без единого источника света — привычка с детства: родители всегда оставляли ночник, чтобы он не ушибся ни обо что, если встанет попить воды, например; да и то, что он после этого ставит стакан воды на пол рядом с кроватью — тоже помнить не сдалось. Не сдалось помнить ничего о нём, но нет, чёрт дери этого Годжо, Гето хранит в памяти каждое его слово, в контексте или вне контекста, в охуительной истории из прошлого или в рассказе о том, как прошёл его день; едва связное по слогам после оргазма или провоцирующее раздеться, сразу как только он опустит камеру ниже. Заплутал. Напоролся на корягу, а зацепило так, словно грудью на штырь. Затянуло в этот омут безвозвратно. Потешило его проказников-чертей, которые с самого первого дня знакомства тащат ко дну всё дальше, и дальше, и глубже, а дна всё нет, только темнее становится. И вот уже Гето не пытается всплыть, воздух кажется токсичнее сигаретного дыма, а задыхаться от каждого неполученного сообщения — не более разновидности асфиксии. Забавно, к чему привело утверждение «дрочил для кого-то на камеру» в игре «было — не было». Натурально смешно, что оба ответили одинаково — не было. Пиздец как глупо — начать это исправлять в тот же вечер без какого-либо стеснения. Они просто виртуально друг на друга подрочили, а оправдаться, что был вчера в ебанину ужран, у Гето не вышло: порадовало это неловкое пожелание доброго утра. Годжо тогда с чего-то решил, что теперь может писать без повода каждый день. Желание осадить его пересилило, а намерение проигнорировать ссыпалось пеплом с кончика сигареты. Последние два месяца так наоборот ссыпаются поводы. Не то чтобы хоть раз заводил разговор первым, просто кинк на удушение вдруг разонравился, и резко начал желать возмездия. Или спокойствия. Или смерти его чертям — заебало грязнуть в мыслях о Годжо. Точки не хватает на месте знака вопроса о дне их следующей встречи, конца — там, где у общения каким-то образом появилось продолжение, воли — не смотреть по сторонам в надежде поймать взгляд вечно опечаленных глаз. Выдают его, блять. Не позволяют считать Годжо поверхностным. Зато сполна хватает гордости. Компенсирует этот ряд неполноценности, как противовес, приводя всё к балансу. Хуёвому такому балансу, не к гармонии. Наизнанку вывернута душа, напоказ — сшитое неумело равнодушие, расходящееся по швам каждый раз, когда случайный прохожий отдалённо его напоминает. Гето видит Годжо во всех. Своеобразная плата за возможность быть друзьями по переписке в узеньких пределах одного огромного города. С привилегиями друзья. Всё, как в реальной жизни, которую себе не позволяет. Устраивает имитация друг для друга близких. Комфортно знать, что между ними расстояние, пусть даже если оно — пара остановок или кварталов. Или шагов, как в забитом вагоне метро, но всё ещё безопасное. Не обязывающее ни к чему: ни к разговору, ни к касаниям, ни к взаимности. Гето не обязан хотеть Годжо в ответ. Разве что, быть может, из одолжения. Да, всё так: тоска по нему — не более одолжения. И мысли о нём, и сны, и фантазии, и каждое гипотетическое «если», которое всё об одном. Встреться они при других обстоятельствах, могло бы быть по-другому. Или не могло, и Гето стоит наконец воззвать к здравому смыслу: сам же намеренно не подпускает Годжо к себе. Сам не хочет ни его, ни с ним. Ни без него. Ни без него по той простой причине, что найти нового виртуального любовника весьма проблематично. Не то чтобы проверял свои суждения на практике, не то чтобы вообще хоть когда-либо имел подобный опыт, не то чтобы хотел повторить такое с кем-то другим. Таких ошибок Гето больше совершать не может. И лучше бы в самом деле любовника так искал, как ответ на «нахуя в это ввязался» в каждой из скуренных пачек. Деньги — перечислял в фонд по поддержке больных раком: за восемь месяцев могла бы набежать приличная сумма. Полагать, что сигареты вытравят Годжо из мыслей, всегда обречено на провал. Требуется принятие мер гораздо более радикальных, чем ловля тех, что разбежались по всему сознанию и множатся, множатся, множатся, как метастазы. Злокачественное новообразование в сердце. Жизнь — одним днём. И чем дольше в ней нет Годжо, тем больше её продолжительность. Гето наверняка это знает — его убьют не сигареты. Не алкоголь, с которым последние два месяца перебирает. Не перманентный стресс и неправильное питание. Не крайне хуёвая в Токио экология. Смерть наступит от несчастного случая. Вскрытие покажет рой бабочек в животе, а в заключении напишут: «Влюбился». «Боже, какая мерзость». «Счастливого гниения в земле». Гето правда старается этого не допускать. Всё хорошо, пока сам себе ни в чём не признался. Обычный вечер, обычный парк, обычные аттракционы — всё как обычно, пока удаётся отрицать свой диагноз. Особенной эту прогулку делают лишь две избалованные девчонки, сумбурно рассказывающие о том, как прошёл день в школе. Если бы бесконечность можно было измерить, то она являла бы собой их любовь к отцу. Совсем неважно, что он приёмный — степень родства нельзя определять только по крови. С гордостью называют Сугуру папой, с уважением, с благодарностью за то, какой он есть: добрый, весёлый, понимающий, заботливый, строгий иногда и изредка ворчащий. Делающий для своих дочерей всё и прекрасно справляющийся с ролью обоих родителей. Для них он лучший. Они — лучшие для него. И так же бесконечно любимые. Потакает любому их желанию, поддаваясь на самые разные авантюры слишком просто. Уговорить его на что только в голову взбредёт никогда не составляет труда: Сугуру непростительно слаб перед ними. Отказать предложению покататься на аттракционах, ожидаемо, не вышло. Нанако с Мимико очень это дело любят, хоть и были в этом парке двадцать девять раз. Сегодня юбилейный, кстати. Тридцатый. А чем старше становятся, тем на большем количестве аттракционов могут прокатиться. Гето лишь надеется, что его не отправят снова на те, что для совсем взрослых. Грустно быть на них одному, хоть и знает, что девочки за ним наблюдают. Снимают его на телефон, забивая гигабайты памяти смешными нелепыми видео. По вечерам устраивают показ тех, что успели намонтировать, пока ехали домой. Целые фильмы порой получаются. «Издеваемся над отцом» сезон третий серия пятая. — Пап, а пошли на американские горки? — дёргает Мимико за рукав, отвлекая Сугуру от бесцельного залипания в телефон: смотрит в пустой экран уже, наверное, с минуту. — Пошли, — соглашается без каких-либо пререканий, но ставит одно маленькое условие: — Только перекурю быстро. — Ты курил десять минут назад, — фыркает Нанако, — если будешь курить так часто, то в твоих лёгких заведётся рак и сожрёт их. — Поэтому вы с Мими таскаете мои сигареты? — выгибая бровь, ухмыляется Сугуру. — Хотите разделить эту участь со мной? Девочки переглядываются между собой, в следующий момент обгоняя отца на два шага. Перешёптываются о чём-то, не позволяя уловить из их разговора ни слова, а после обе делают безучастный вид, будто их только что не спалили. Гето уязвлённо хмыкает: они даже не попытались перед ним оправдаться. — Иди, — покраснев до кончиков ушей, проговаривает Нанако. — Только быстро. Нравоучительные беседы снова откладываются в долгий ящик. Настаивать на них, однако, Гето не намерен: не считает, что что-то упускает в воспитании дочерей. Не гиперболизирует их баловство сигаретами — не видит смысла, когда сам не идеальный в этом плане пример. В свои пятнадцать учился жить очень своеобразно, на советы взрослых, как правило, забивая хер: ненавидел, когда они к нему лезли. Становиться объектом неприязни потому — тоже не преследует цель. Уверен, что беспокоиться не о чем. В контексте отцовства, по крайней мере. Всегда знает, когда его девочки по щиколотку в дерьме. Вытаскивать их оттуда научился крайне дипломатично, без ненужных конфликтов и ссор: они лучше соображают, что правильно, а что нет, когда с ними по-доброму. Зато когда остаётся наедине с собой, поводов для беспокойства становится столько же, сколько измельчённых листиков табака в сигарете. Новая пачка — новая попытка добраться до сути. Обходными путями, не напрямик. В этой связи нет причины, только следствие — ёбаная тревога, что колотит молотом по рёбрам изнутри. Сдерживать себя перед дочерьми с каждым ударом сердца становится всё сложнее. Да и не к чему им видеть, как он снова его ищет в каждом, кто стоит в очереди за билетами и проходит мимо. Или как залипает в телефон в ожидании сообщения. Что сделает, если дождётся, за два месяца так и не смог представить. Это что-то — невообразимое. Патологическое: отмерла какая-то часть правого полушария мозга, перекрыв доступ к аналитическому мышлению в левом. Быть может, если бросить курить, то разум перестанет быть затуманенным? А может, вовсе недостаточно травит себя, и нужно больше. Больше саморазрушения, иначе так не выработается зависимость. Вторая сигарета подряд — правильный настрой. Зияет чарующе бездна. Смотрит в него так же, как он смотрит в неё с мольбой позволить ему провалиться, принять с материнской нежностью в свои объятия. Гето ведь всё равно предначертано сойти с ума. Сразу как только тот, кого искал, спросит: — Сигаретки не найдётся? Блять… Мурашки, что вгрызаются в позвоночник, ощущает каждым миллиметром кожи. Прячет дрожащую руку в карман чёрных спортивных штанов, отвечая: — Последняя. И более ничего. Буквально — ничего. Из обломков всего, что обрушилось в момент, не собрать по пылинкам ни радость, ни злость, ни гордость, которой, казалось, столько времени было с избытком. У Гето так… пусто делается внутри. Будто потерял во взгляде этих голубых глаз, в которых даже солнце не спасётся, — потонет, как и любой другой, — единственную попытку предотвратить этот несчастный случай. Страхи, как и мысли, тоже бывают материальны. Если боишься уйти, не закрыв дверь на замок, то обязательно её однажды не закроешь. Если боишься застрять в лифте перед важным мероприятием — застрянешь. Если боишься попасть в аварию, не сумев вовремя вывернуть руль, — рано или поздно попадёшь. Если больше всего на свете боишься влюбиться… — Пап, ну сколько можно курить? — недовольным тоном спрашивает Мимико, останавливаясь в паре метров. Грозно топает ножкой. — Пошли, иначе Нана без нас на горках поедет. Точно. Гето здесь не один. С теми, кому врал столько раз, говоря, что задержится допоздна на работе, только ради того, чтобы подрочить для этого ублюдка, наплевавшего на все просьбы никогда не подходить. Расстояние теперь нихуя нельзя назвать безопасным: сантиметры, что разделяют их, хочется размазать по асфальту самым безжалостным образом. Стать ближе исключительно за тем, чтобы толкнуть Годжо в грудь и красноречивым взглядом послать нахуй. Нарушить обещание представиться, но дать новое. Себе. Никогда. С ним. Не связываться. Но Гето бессилен. Скован чувством стыда перед дочерьми за всё, что делал, пока они его ждали и никогда не дожидались. Ни к полуночи, ни к утру. — Идём, милая, — не позволяет себе докурить, тут же слушаясь. Однако к Мимико подходит так, будто ноги совсем не ватные, а губы растянуть в улыбке не составляет должного труда. Даже когда слышит новый вопрос — не вздрагивает. — А с кем это ты тут общался? — Ни с кем. Я не знаю этого человека. Верно, ни с кем. Так зовут этого гостя в сердце — Никто. Так кличут постояльца черепной коробки, отключающего мозг до состояния овоща, — Ошибка. К тридцати годам Гето так и не научился жить. В пятнадцать самому себе казался гораздо смышлёней. — Не похоже, что ты его не знаешь, — проговаривает Мими, когда точно убеждается, что тот мужчина их не слышит. — Он просто попросил у меня сигарету, — пожимает плечами Сугуру, не позволяя ложиться на них волнению. — А почему ты ему её не дал? — Устраиваешь мне допрос? — Нет, просто… он такой красивый… Я подумала, что… ну… Мимико смущается так невинно и по-детски, что Сугуру больше не приходится напрягаться по поводу того, что его успели в чём-то заподозрить. Она всего лишь хотела, чтобы отец познакомил её с Годжо. Вот же глупышка… — Боже мой, Мими, он старше тебя в два раза, — произносит Гето с усмешкой, обнимая дочь за плечи. — И что? — дует губы, прижимаясь к нему. — Ты тоже. Я бы точно нашла с ним общий язык. — Иногда от красавчиков следует держаться подальше, — такие нравоучительные беседы в долгий ящик не откладывает. Иногда всё же странно расставляет приоритеты. — Иначе они проберутся в твоё сердце и разобьют его. — Ну… знаешь, это звучит не так страшно, как рак. — Убивает и то, и то. И нет никаких гарантий, что ты это победишь. Гето пытается спорить. Ненарочно. Слова сами срываются с его губ, и он над ними не властен. Снова теряет контроль над собой: территории здравого смысла подвергаются нападению. Мысли о Сатору никак не соглашаются отступить. — М-да, пап, — кивая головой, изумляется Мими, — умеешь ты снимать с нас розовые очки. — Всего лишь напоминаю, что не на всё можно через них смотреть, — поглаживая её по спине, отвечает Гето со всей отцовской мудростью. — А на что ты через них смотришь? — Всё-таки допрос, да? — Ну… тебе стоит побольше рассказывать о себе. Не скрывай себя настоящего хотя бы от нас. У тебя нет необходимости это делать. Мы с Наной всегда будем на твоей стороне. Что бы ни случилось. «Даже если я снова обману вас?» — ударяет точечно по сознанию. Больно. Больно и в груди, и в душе, и в висках от количества скуренного. Гето безутешно усмехается: Мими совсем не понимает, о чём говорит. Не представляет, что может скрываться за этой припиской «ни». А случается порой действительно всякое, только Гето уверен, что предательство дочери ему не простят. А он предаст их. Сегодняшним вечером, когда, нажравшись, всё-таки назовёт Годжо своё имя. Но шанс на светлое будущее ещё есть. На каждые десять разрушительных мыслей всегда находится три, что громче остальных. Он ему. Совершенно. Не нравится. И да, да: шанс этот есть, пока самому себе ни в чём не признался. И пока не признался самому себе, любой риск будет оправдан. Даже если до Годжо не дойдёт, что ему никогда не стать для Гето большим.