Приказ

Ризли не привык. Дышать свежим воздухом несколько странно, когда Ризли выбирается из стен крепости. Глаза, привыкшие к полутёмным коридорам, жмурятся от яркого солнца, которое непривычно сильно грело земли Фонтейна. Ему чужды рыжеватые разводы заката, светлая гладь воды, преувеличенная лесть в разговорах прохожих, вид дорогой еды на улочках города. Ему верен сыроватый запах из подвала его кабинета, в котором до некоторых пор таяли осколки льда, аромат свежесваренного чая из его запасов, треск писем деловых и не только, крепко скрепленных голубоватыми печатями. Он привык иногда выходить в Административный район и тихо наблюдать за прохожими, как это делает Сиджвин, только не из какого-то умысла, а больше от скуки. Вся Меропид пропиталась сплетнями после того, как какой-то безымянный рабочий, имя которого затерялось на чужих устах, рассказал, что в тюрьме мелькал сам Верховный судья. Кто-то громко чертыхался, припоминая старые обиды, другой гадал, для чего это. Один из рабочих даже осмелился спросить напрямую спустя череду «герцог, прошу». — Простите за мой нескромный вопрос, — снова спросил несносный. — Но для чего здесь был господин Верховный судья?.. — По личному делу, — тяжело вздохнул Ризли, устав от постоянного чужого присутствия. — Но оно на то и личное, что не требует огласки. После этого, конечно же, поползли слухи о сговоре. Эмиссару было откровенно не до этого: бюрократия, которая будто бы по повелению Архонта вдвойне навалилась на плечи и его, и сотрудников, заставляла заваривать чай покрепче, а пить — больше. А теперь, после одного очень деликатно написанного письма, он уже идёт в сторону Дворца Мермония, имея при себе дипломат с некоторыми документами. Кстати о переписке: несмотря на некоторое недовольство Нёвиллета, она-таки стала называться личной. Просто в ней стало очень заметно разграничение между работой и… Другими делами.       Месье Нёвиллет,       Касательно дела, которое вы собирались со мной обсудить, я предлагаю встретиться у вас в кабинете ближе к вечеру или даже к ночи (я знаю, что вы там практически живёте). Я надеюсь, что вы не выбросили чай, который я вам не так давно дарил: я бы очень хотел выпить его вместе с вами.       Сиджвин очень просит вас отдыхать больше, но, подозреваю, что отдохнуть сами вы не сможете. Поэтому выделите себе хотя бы один выходной, потому что в том направлении, в котором мы движемся, долго сидеть в зале суда или над документами днём позже — не самая лучшая идея.       Однако я постараюсь дать вам отдых, о котором вы не пожалеете.       Всецело ваш,       Ризли              Месье Ризли,       Справедливости ради, я правда живу там. Не переживайте насчёт чая: он стоит в отдельном стеллаже, как вы помните.       Передайте госпоже Сиджвин, что я постараюсь отдохнуть. Тем более с вашей помощью. Жду вас ближе к полуночи: в это время Дворец пуст.       С нетерпением жду нашей встречи.       Всецело ваш,       Нёвиллет Ризли не может прятать улыбки, когда читает подобное. Возвращаясь к насущному… Он здоровается с одной единственной мелюзиной, которая уже собирается покинуть Дворец. Она чуть устало машет ему своей лапкой и мельком интересуется, как поживает Сиджвин. После этого эмиссар остаётся один, и сейчас единственные его друзья — это стук ботинок о пол и заинтересованно бьющееся сердце. Ризли три раза стучит в дверь, после чего быстрым движением открывает её. Опять же, всё это — формальности. Так бы он вошёл и без стука, хотя Нёвиллет бы фыркнул за «неуважение», потому что эти формальности он любил до беспамятства, но не признавал этого. Конечно, иногда надоедало, но в остальном… — Месье Нёвиллет, — коротко приветствует он, когда видит в десяти метрах от двери знакомую белую макушку. Предусмотрительно закрыв дверь с едва заметным щелчком, герцог прошёл дальше. — Месье Ризли, — так же коротко отвечает ему юдекс, сплетя пальцы в замок и подставив их под подбородок. Он выглядит чересчур серьёзно. Сначала Ризли слегка недоуменно смотрит на него, а потом издаёт смешок: это фарс. Это игра. Потому что ухмылка, промелькнувшая на чужих устах — верное доказательство его гипотезы. Лунный свет мягко падает в кабинет из незашторенного окна, которое возвышалось под потолком. Витражи рисовали причудливые цветные узоры на полу и на столе, но больше отдавали холодным голубым оттенком ночи. Перед столом судьи предусмотрительно стоял диванчик, которого там обычно не было, и… Чай, который хотел заварить Ризли. Он слегка удивлённо посмотрел на Нёвиллета, а тот лишь легко улыбнулся и прикрыл глаза. — Не переживайте, я не передержал его, как в прошлый раз. В последнее время я чаще стал заваривать чай. Я тоже хочу понять, что вас в нём так цепляет, как вода цепляет меня. — С каждой встречей вы всё больше меня удивляете, — хмыкнул эмиссар, после чего подошёл к столу и положил на него дипломат под слегка неудовлетворённое лицо собеседника. — Я принёс документы, о которых вы просили. Просмóтрите послезавтра. — Ризли, — с укором говорит Нёвиллет. — Я, — спокойно отвечает он и пару секунд просто смотрит ему в глаза, после чего вздыхает и садится на мягкий диван. Судья до сих пор смотрит на него впритык. — Месье, помилуйте, я разряжаю атмосферу. Ризли убирает дипломат со стола и рыскает в нём, после чего достаёт папку и кладёт её на стол, а сумку бросает куда-то вниз под ноги. После этого он снимает с себя куртку и бросает её на спинку дивана, тяжело вздохнув. Нёвиллет удовлетворённо улыбается, после чего прислоняет к губам чашку. Герцог невольно засматривается и только через добрую минуту тишины тоже берёт чай. Это похоже на прошлую встречу. Тишина снова обволакивает их невидимым коконом, а чай разогревает душу. Единственное различие — это их положение. Внизу, глубоко под водой, Ризли сидел в любимом кресле в своём кабинете, а здесь в точности наоборот. Занимательно, однако. Блюдце чуть слышно звенит, когда Нёвиллет отодвигает его в сторону вместе с чашкой и берёт папку со стола. Ризли открывает глаза, не опуская чашки, и смотрит, как юдекс сосредоточенно просматривает файлы и хмурит брови. И эмиссару этот вид так нравится, что он не может заставить себя упрекнуть судью оставить работу. Хотя, при чём тут работа? Они хотели обсудить это дело сейчас, после чего перейти к более… Расслабляющему. — Ах, так вы об этом случае, — Нёвиллет поднимает на него глаза, и Ризли видит в них даже какую-то смешинку. — Да. Когда человек, который числился мёртвым из-за растворения водой Первозданного Моря, оказывается на пороге моей тюрьмы за непреднамеренное убийство, это, как минимум, странно. При этом, суд подтвердил его кончину, а после этого — вину. Нёвиллет вздохнул после чего положил документы обратно на стол. — Это довольно… Странная ситуация. Подойдите сюда, прошу. Ризли встаёт с диванчика и ненавязчиво проходит вокруг стола, наклоняясь ближе. Материалы были слегка повреждены водой, из-за которых фотографию преступника слегка размыло, включая текст. Ризли задумчиво прикладывает руку к подбородку. — Странно. — Соглашусь, — кивает Нёвиллет. — Однако я не занимался этим делом. Герцог глупо смотрит на него. Судья же невозмутимо проводит левой рукой в атласных перчатках по тексту, и тот медленно возвращает форму. Буквы собираются воедино, а преступник получает лицо, которое Ризли даже вспомнил. В графе «судья» значится размашисто записанная госпожа Фокалорс с причудливым улыбающимся лицом. — Я был в отъезде на момент суда, и госпожа Фурина взяла на себя мои обязанности. Как вы знаете, она может быть иногда… — Нёвиллет замялся. — Я понял, — теперь его черёд молчать. — То есть вся эта ситуация — это ошибка Фурины? — Я бы не назвал это ошибкой, — поправил его судья. — Просто излишняя спешка. Нужно было провести основательную экспертизу и пригласить родственников на опознание личных вещей. А дело об убийстве разбирал уже я, а госпожа Фурина не рассказывала мне о предыстории. — То есть погиб другой человек? — Погиб другой человек. Ризли тяжело задумался. Дело и так было запутанное, ещё свежее, ещё гуляющее на устах людей. Ошибка суда. Эти два слова пестрели бы на первых страницах выпусков «Паровой птицы». Он не хотел, чтобы Нёвиллет от этого как-то пострадал. — У вас есть какие-либо дополнительные файлы? — Есть. Однако… — Нёвиллет мягко взял его руку и провёл по железной плашке на ладони, после чего отпустил и посмотрел на него. — По-моему, сегодня мы собирались отдохнуть. Кто он был таков, чтобы поспорить? Ризли кладёт руку на чужую макушку, ненавязчиво проводя не столько по белым локонам, сколько по синим, легко потягивая пряди. Нёвиллет сначала сладко вздохнул, потом прикрыл глаза и улыбнулся. Эмиссар ожидал немного не такой реакции, но и эта стоила того. — Месье? — Да? — Вы… — он секундно мнётся. — Как вы себя чувствуете? — Прекрасно, — честно отвечает судья и приоткрывает глаза, чтобы хитровато поглядеть на собеседника. — А что? Вы ожидали от меня других слов? Ризли специально дёрнул левую прядь, на что Нёвиллет сделал странное выражение лица: это было похоже на что-то между раздражением, болью и удовлетворением одновременно. Его руку перехватывают и крепко держат в стороне. Чувство дежавю давит нещадно. За неимением альтернатив (не терять же и свободу второй руки), герцог лишь слегка наклоняет голову, мягко целуя чужую макушку близко к корням синих прядей. Теперь островатые уши слегка покраснели, и Ризли посчитал это победой. — Право, я ожидал увидеть ваши раскрасневшиеся щёки и услышать фразы поинтереснее, — хмыкнул он, наклоняя голову в сторону, чтобы посмотреть почти не возмущённому Нёвиллету в глаза. — Но позвольте. В прошлую нашу встречу, вы обещали дать мне волю. — Я не припоминаю, чтобы мы заключали договор, — парировал юдекс. — Или я давал обещание. — Прошу, не пугайте меня бюрократией: я готов заполнить отчёты на месяц вперёд, если это будет значить, что мы пересечёмся быстрее. И вообще, — он прислоняется к чужому уху губами, переходя на шёпот. — Вы говорили, что позволите мне это, пока пытались выглядеть невозмутимо, стоная от моих действий. — Невыносимый, — тяжело вздыхают ему в ответ. — Просто не-вы-но-си-мый… — Вам нравится, — хмыкнул Ризли. — Кхм, — судья мешкается, хмурит брови, и это выглядит так комично-мило, что хочется плакать. Ризли тянет взять его лицо в ладони и смотреть. На что? Да на что угодно: на длинные ресницы, которые сливаются с синеватыми стрелками, на перелив лиловой радужки, на нос, который в анфас казался прямым, а в профиль был капельку вздёрнут. На заострённые уши, которые краснели при вранье или стыде, на золотистый гребень, украшавший его волосы с одной стороны. Нёвиллет словно сошёл с полотна художника или из-под резца скульптора. Мраморные руки не были тронуты мозолями, сухостью или ссадинами, как у Ризли. Они всегда были скрыты от мира под тонким слоем атласа или под толстой натуральной кожей, и всё это так кричало богатством, что хотелось упасть перед этой натурой на колени и просто созерцать. Его останавливает только неопределённость, застрявшая где-то поперёк горла. Они никогда не говорили о том, как и что они могут или не могут позволить себе и другому. Ни разу в письмах или в речи не упоминалось что-то донельзя личное, что так просто не скажешь даже близкому человеку. Как там говорил Нёвиллет? Он один из его самых близких людей? Помилуйте, даже госпожа Фурина, наверное, не знает о том, что творится в голове юдекса Кур-де-Фонтейна, чего уж тут говорить. — Ризли. Взгляд снова фокусируется на чужом лице, и эмиссар понимает, что пропал. Причём по двум причинам: первая объективная, потому что он очень некстати погрузился в пучину навязчивых мыслей, в которой он топил себя уже много лет. Вторая чуть более позитивная, да и то относительно. Нёвиллет смотрит на него с пониманием. Дежавю задушило его. — Простите, — вздыхает он. — Задумался. — Вас что-то тревожит. Сильно тревожит, — судья слегка поворачивается к нему и снова перекидывает ногу на ногу. Анализирует, щурит свои необыкновенно красивые глаза, а Ризли чувствует себя обнажённым, хотя он полностью одет. — Это не имеет значения. Имеет. Просто разбираться с этим — значит довериться полностью. А с этим у него очень большие проблемы. — Вы лжёте. Сердце стучит непомерно громко, и этот звук заполняет уши. Он хочет вдохнуть, но глотку скрутило, а лёгкие высохли изнутри. Ему редко говорили, что он лжёт. Само это слово горчило на языке, оставляя после себя неприятное послевкусие, которое не хотелось попробовать снова. Если он и вправду врал, то делал это мастерски, как научила его судьба. Подумав, Ризли назвал бы свою жизнь отчасти ложью только потому, что он умалчивает детали перед преступниками в крепости, даже если они этих деталей знать не могут. Он привык. Привык жить с этим, даже не замечая её, лжи, существования. А когда ему ткнули об этом в лицо, паника просто напросто охватила его всего. Проходит пара чудовищных секунд, которые будто тянутся вечно, и эмиссара спасает только судейская рука, которая мягко ложится на его собственную. — Дышите. И Ризли снова может дышать. Он встречается с его взглядом. Ему кажется, что земля вот-вот рассыплется под ногами, и что это — последние мгновения тишины. Когда-то Нёвиллет поделился с ним, что плохо понимает человеческие чувства. Ризли, тогда ещё несведущий в происхождении судьи, чесал затылок: а что тут думать? Сейчас его мнение кардинально поменялось. Да, собственные чувства можно воспринимать под другим углом, потому что душа человека — самая сложная составляющая личности. Нельзя описать в точности то, что испытываешь. Поэты и писатели посвящают свою жизнь этой цели: передать то, что чувствует он сам и что сродне другим людям. Некоторые произведения одни считали наивысше точным определением, например, такого банального, но такого сложного чувства как любовь. Другие почитали эти строки за бред, хотя сами увлекались чопорными и строгими стихотворениями про долг. Мало кто описывает то, что ближе всего к человеку — неописуемое. Скажешь это недальновидному собеседнику, и он поморгает, почешет нос и пожмёт плечами, мол, как это? И, кажется, то самое неописуемое сейчас испытывает Ризли. Эмиссар тяжело вздохнул и улыбнулся. Нёвиллет поднял бровь, до сих пор наблюдая за ним. — Я всегда думал, что могу читать людей, — тихо признался Ризли, обходя стул и становясь перед юдексом. — И не думал, что это может произойти наоборот. Но знаете, я думаю, в этом ваша прелесть, господин судья. Вы единственный, кто вправду меня раскрыл. — К чему вы это? — Я осознал, что могу вам довериться, — хмыкнул герцог. — А это для меня очень сложно. Нёвиллет некоторое время молчит и просто смотрит на него, задумавшись. Ризли поднимает руку и снова проводит ею по волосам, слегка зачёсывая чёлку назад. — Это большая честь для меня, — наконец произносит он и перехватывает его руку, проводя большим пальцем по грубым чёрным лентам на ладони. — Я могу ответить тем же. Эмиссар снова улыбается, когда целуют тыльную сторону его руки. Он чувствует себя неизмеримо полно, словно пазл, который он пытался собрать последние несколько лет, наконец воссоединился. — Я думаю, это разговор уже на другой раз, — мягко произносит Ризли, на что на него с нескрываемым любопытством смотрит Нёвиллет. — За чашечкой чая у меня в кабинете где-нибудь через недельку. — С чего бы? — С того, что сегодня у меня другие планы. Или, я надеюсь, у нас. Ризли косится на диван, и чужие щёки на секунду теплеют. Он на секунду прикусывает язык. Зачем надо было намекать на такое сразу после важного душевного разговора? И что о нём теперь подумают? Но его просто мягко влекут за галстук и целуют. Эмиссар усмехается, после чего берёт судью за подбородок, будто бы притягивая их друг к другу ещё ближе. Когда они отстраняются, в глазах не видно никакого вызова или похоти: лишь что-то спокойное плещется в лазури и лиловом. Возможно, это скоро поменяется, но пока что ему этого достаточно. — Чуть свет — уж на ногах… Ризли со спокойным видом усаживается в подобие инадзумского сэйдза и уже чувствует, как начинают затекать ноги, стоит прижать пятки к заднице. Но вид открывается несомненно стоящий этих неудобств. Как раз для созерцания. Он может видеть, как Нёвиллет сжимает подлокотники, как двигается его кадык, как под глазами пролегает тень от нахмуренных в недоумении бровей. Всё в нём резко настораживается, словно он ждёт нападения. Эмиссар только жмурится, улыбается приторно-сладко, может быть даже хитро, и берёт его ладонь, проводя большим пальцем по выпирающим на атласной перчатке золотым костяшкам. Поддевает ткань у запястья рядом с холмом Луны и снимает её лёгким движением руки, откидывая её куда-то в сторону под прожигающий взгляд лиловых глаз. — …И я у ваших ног. Он прикасается губами к тыльной стороне ладони, как настоящий джентльмен. Когда Ризли снова поднимает глаза, судья уже склоняется ближе к нему. Брошь на шее сияет небесно-голубым. — Мне это очень льстит. — Что вы имеете в виду? — Что вы стоите передо мной на коленях. Такое случалось в залах суда, когда преступники молили о пощаде, но тогда я не испытывал ничего, кроме холодного чувства, похожего на сожаление, — Нёвиллет о чём-то задумывается, высвобождая свою руку и проводя ей по щеке Ризли в нежном жесте. — Но сейчас я даже не могу описать, какое удовлетворение ощущаю вместо этой пустоты. — Вы, случаем, не собственник? — Не задумывался. Ризли слегка поворачивает голову и резко берёт в рот два чужих пальца, легонько прикусывая их. Он довольно смотрит на то, как мгновенно заливаются ярким румянцем судейские скулы, хмыкает и выпускает пальцы изо рта. Это выглядит почти что пошло. Хотя, почему «почти что»? — Задумайтесь на досуге. Нёвиллет шумно выдыхает. Герцог опускает глаза ниже и замечает недвусмысленный бугор, после чего хитро поднимает взгляд. — Знаете, господин судья, я вас даже не осуждаю, — Ризли поднимается и с силой сжимает чужие бёдра под судейской мантией непозволительно близко к паху. — Поверьте, я сам грешу этим. После этого он донельзя похабно упирается коленом ему между ног, от чего Нёвиллет давится воздухом и удивлённо смотрит на Ризли, позволяющего себе, очевидно, больше обычного. — Иногда, когда я сижу в своём кабинете, я смотрю перед собой, и мне кажется, что вы сидите передо мной, как месяц назад, но в расстёгнутой рубашке. Вашей любимой, кстати, с широкими манжетами. И вы так смотрите на меня, как не смотрите ни на кого другого. Представляете, как эта фантазия льстит мне? Ризли смазано целует его в губы и, испытывая Нёвиллета, двигает ногой, от чего из чужих уст вырывается неконтролируемый глубокий стон, который смято прерывается с новым поцелуем. Когда эмиссар отстраняется, он видит результат своей работы: брови, которые поднялись едва ли не домиком, прикрытые мутные томные глаза и горящие скулы. Потрясающе. Он произносит это вслух. Нёвиллет едва не скулит и хватает его за волосы, запускает в них пальцы, сминая и растрёпывая их, и так не лежащих идеально, завлекая в очередной поцелуй ещё глубже и слаще предыдущего. — И это не всё, — продолжает герцог, как только они снова отстраняются. Ризли до сих пор скользит коленом по брюкам Нёвиллета, задавая ритм. — Знали бы вы, господин судья, о чём я мечтаю. За это надо предъявлять обвинения за посягательство на частную жизнь высших должностных лиц. За это надо ссылать в одиночную камеру в Меропид до конца веков. За это нужно лишить меня такого громкого и почётного звания, потому что кто бы в здравом уме стал думать о вас такие пошлые, грязные, безнравственные вещи? Откровения льются так легко, что Ризли уже не контролирует свою речь. Он чувствует себя так, будто оковы формальностей и этикета спали с его рук, и теперь его фантазия может себе ни в чём не отказывать. Потянуться к воображению и поделиться с объектом своих грёз всем, что так тревожило его разум последнее время. Тем, что заставляло его краснеть в своём кабинете, что заставляло его топить смущение в успокаивающем чае, что заставляло его закрываться в своём кабинете и… — Ризли, — эмиссара хватают за плечи и сжимают с какой-то невозможной силой. — Ризли… — Да, господин судья? — чересчур спокойно спрашивает он для человека, который сотворил из непоколебимого юдекса задыхающееся, краснеющее от стыда и бесконечно слабое создание. Это заводит. — Вы смущены? Я вас удивил? Не молчите. — Если ты не трахнешь меня, я не знаю, что я сделаю, — на выдохе, но умоляюще рычит Нёвиллет и красноречиво тянет рукой чужой кожаный ремень. Очевидно, Ризли не готов к этому. — Бездна, да я вас совсем испортил, — хмыкает он и тянется, чтобы расстегнуть судейскую мантию. Один щелчок — и она уже спадает с чужих плеч. — Знаете, когда вы пришли, — сглатывает Нёвиллет, пытаясь побыстрее освободиться от слишком тяжёлых оков своей одежды. Как нехарактерно для него. Да и в таком состоянии это было чересчур сложной задачей. — Я был готов разорвать то дело, которое мы обсуждали и… — Нёвиллет, — Ризли смазано целует его в губы. — Не говорите о работе, когда мы собираемся поебаться. — Вам бы вымыть рот с мылом, — возмущается судья несмотря на то, что сам только что говорил подобным образом. Это тоже сводит с ума — такая забавная принципиальность и серьёзность. — Я имел в виду, что хотел просто лечь на собственный стол со словами «теперь я ваше дело». Эмиссар стынет на месте, после чего широко раскрытыми глазами смотрит на Нёвиллета, уши которого заметно заливаются ярко-алой краской. Да что там уши… — Однако я помню, что вы плохо понимаете намёки, поэтому… — Месье, если бы вы так сделали, то вы бы пожалели, — сквозь зубы отвечает Ризли, после чего сжимает чужую задницу. — Потому что я бы оставил любезности и просто выебал… Он выдыхает страдающее, полное противоречивых чувств «блять» и целует Нёвиллета прежде, чем тот успевает снова возмутиться бескультурной речи. Эмиссар разрывает поцелуй и тянет Нёвиллета за собой вокруг стола, после чего грубо толкает его спиной на диван. — Вы любите комфорт, — констатирует Ризли, забираясь сверху. — Но позвольте мне нарушить этот комфорт на сегодня. Потому что иначе мы оба не выдержим. — В отличие от вас, у меня достаточно самоконтро… — он срывается на стон, когда ему в штаны безалаберно лезет чужая рука, совершенно бесстыже ощупывая всё. — Вы ужасно лжёте, месье. Но знаете, я считаю это умилительным. Вы всегда краснеете, когда пытаетесь солгать, а я уж очень люблю ваше раскрасневшееся лицо. Одной рукой он окончательно расстёгивает его штаны и приспускает вместе с бельём и сразу обхватывает рукой член. Юдекс глухо стонет и закрывает глаза, приложив ко рту голую ладонь, чтобы остановить себя от ещё более смущающих звуков и хоть как-то сохранить иллюзорное самообладание. В этот раз Ризли позволяет ему это сделать: как-никак, хоть долю комфорта нужно оставить, даже если это означает, что тот не будет стонать так великолепно, как мог бы. Диван — не белоснежные простыни, на которых спит судья. Нёвиллет бы сжимал тонкую, мягкую ткань едва ли до треска ниток, на ней бы появлялись влажные, развратные пятна от пота, слюны или спермы, но это выглядело бы так красиво под сиянием луны, что хотелось бы остановить время и выжать из момента всё. Но сейчас терпение растворяется в шальном иллюзорном полуночном ветерке. Есть только они двое, синий бархатный диван и фривольный лунный свет из окна. — Ризли, — выдавливает из себя судья и пытается схватить его за руку. Атлас перчатки скользит по чёрным лентам. Нёвиллет чертыхается под нос и рывком снимает её, кидая куда-то назад и повторяет попытку, в этот раз успешнее. Ризли заинтересованно наблюдает за ним. — Такими темпами… Мы никогда не… — Я понял, — коротко отзывается эмиссар, после чего отстраняется и тянется к собственной куртке, откуда вытаскивает небольшую бутылочку. Когда он поворачивается обратно, то видит полностью раздетого Нёвиллета, который уже скинул с себя всё, кроме рубашки, которая была расстёгнута на две пуговицы. — Никогда бы не подумал, что вы так нетерпеливы… — Ризли, — строго говорит юдекс, и эмиссар невольно застывает с недоумевающим лицом. Тот приподнимается с дивана и тянет его за галстук. — Раздевайтесь. Он невольно краснеет от приказного тона и послушно начинает расстёгивать жилетку, кинув баночку куда-то вперёд себе под ноги. Ризли слышит смешок, после чего в две секунды Нёвиллет оказывается сверху, а он сам лежит спиной на бархате. Герцог понимает, что ему нравится. От этого осознания что-то растекается глубоко в груди, липко захватывая всё нутро. Он сжимает чужие бёдра, на что Нёвиллет ухмыляется. — Говорю для справки, — буднично говорит судья, — я никогда не был в принимающей позиции, только наоборот. Но я провёл некоторые исследования и решил, что стоит попробовать. Тем более, вы так яро изъявляли своё желание в тот раз… Продолжая говорить, он расстёгивает ремень эмиссара нарочито медленно, будто давая последний шанс вырвать у него этот контроль и при этом искушая. Но Ризли подпирает чистой рукой голову и заинтересованно смотрит за ним. — В этот раз я дам вам возможность сделать всё, что вы хотите. Только прошу, не раздерите мне диван — у госпожи Фурины будут вопросы, на которые мне бы не хотелось отвечать. — Даже позволите взять вас за волосы, пока буду втрахивать вас в этот диванчик? Позволите тянуть вас за рога, пока вы будете биться подо мной?.. — Вы сначала доберитесь до этого момента, — перебивает его Нёвиллет, поднимая бутылочку и открывая её. — А потом обещайте сделать со мной все эти вещи. И да, разрешаю. Пользуйтесь возможностью, пока можете. Ризли уже собирается встать, но судья рукой надавливает ему на грудь, заставляя остаться на том же месте. Он загадочно молчит и тянет за резинку трусов, освобождая пульсирующий возбуждённый член, на что эмиссар судорожно выдыхает. После этого он выдавливает себе на пальцы смазку и заводит руку за спину. Герцог даже вдохнуть не может. Потому что видеть Нёвиллета при лунном свете, мягко освещающем всё, что нужно, пока тот растягивает себя для него, — это словно самый смелый эротический сон. Нёвиллет делает ситуацию ещё хуже: обхватывает рукой и, видимо, в такт движениям начинает ему надрачивать. Судья стопроцентно назвал бы это «рукоблудствовать», но у Ризли стыда и совести меньше, поэтому он просто тихо стонет. Ему вторит другой голос и едва слышное хлюпанье, но от этого не лучше. Ризли снова позволяют созерцать. Чужое тело напряжено, а рубашка местами просвечивает из-за пятен пота. Белоснежные волосы, которые при свете мерцают, словно изваянные из мрамора, спадают по плечам и слегка закрывают раскрасневшееся лицо. Он хмурит брови и едва приоткрывает припухшие от поцелуев губы, уставше, но не менее страстно вздыхая. В один момент юдекс замирает, и с его губ срывается чуть более громкий стон, чем до этого, и Ризли просто не выдерживает. Хватает трёх секунд для того, чтобы они поменялись местами, а Нёвиллет едва не ударяется головой о подлокотник. — Ризли… — недовольно начинает судья, но его обрывают грубым поцелуем. Эмиссар одной рукой отыскивает смазку и выдавливает её на пальцы. — Позвольте мне помочь, месье. Его пальцы грубее, слегка толще, но короче. Однако Нёвиллет удивлённо давится воздухом, когда в нём оказывается сразу два. — Ризли! — Вот так, — хвалит герцог, прижимаясь к его шее и целуя нежно в контраст своим действиям. — Громче. Я хочу, чтобы все знали, как вам хорошо. Что вы всецело мой, как вы пишете в письмах. Несмотря на нетерпение и дрожь в руках, он старается быть аккуратным: не хочется оставить плохого впечатления или боли. Нёвиллет ценит комфорт, а они и так собираются впервые нормально потрахаться на диване из всех возможных удобных мест. — Я хочу, чтобы вы чувствовали себя хорошо. Как-никак, секс — тоже способ отдыха. Была бы моя воля, я бы держал вас в постели столько, сколько возможно. Но, увы, мы на диване. — Это была… Ваша затея, — дрожащим голосом отвечает Нёвиллет, после чего срывается на стон, когда пальцы проскальзывают по простате. — Значит, есть повод повторить, когда вам снова потребуется качественный отдых, — Ризли тянет его за волосы, не забывая дёрнуть и за синюю прядь, и улыбается, когда ему громко стонут прямо в ухо. — Я всегда буду в одном письме от вас. — Ризли. — Да? Судья берёт его лицо в свои руки и быстро целует, после чего отстраняется и пьянящим взглядом смотрит на него. — Трахни меня. — Это уже второй раз, когда вы обращаетесь ко мне на «ты». Как же ваша склонность к формальностям, господин судья? — едва ли не язвительно говорит герцог, но вытаскивает пальцы и послушно тянется за бутылочкой. — Я больше не могу. Пожалуйста. Ризли спит. Точно спит, потому что такой картины в реальной жизни он бы никогда не увидел. Он тихо ругается и поднимает его одной рукой под поясницей, а другой хватается за подлокотник дивана, впиваясь в него ногтями. — Расслабьтесь. Узко. Жарко, узко, и так горячо, что Ризли думает, что сейчас сгорит. Холодные руки забираются к нему под рубашку, судорожно цепляясь за спину и немного в шею, и он слегка жалеет, что не снял её. Когда двигаться больше некуда, герцог прячет лицо в чужой шее и просто дышит, большим пальцем гладя чужую поясницу. Нёвиллет жмурится, дышит ртом, задыхаясь, и краснеет так, что кажется, будто у него температура. Его горячее дыхание обжигает ухо. Ризли рукой на подлокотнике тянется к волосам и намеренно берёт только синие пряди, которые словно светятся в его руках. Он гладит их, легонько тянет, чтобы отвлечь от боли, и юдекс тихо стонет от удовольствия. Судья одной рукой зарывается ему в волосы и бездумно гладит по голове. Ризли ждёт его команды, словно послушная собака. И когда это он полюбил, чтобы ему приказывали?.. — Ризли, — всхлипывает Нёвиллет. — Двигайся. И эти слова — закон. С другими людьми Ризли груб, вбиваясь в них и гонясь в основном за своим удовольствием. Конечно, ему нравятся чужие реакции, но не настолько чтобы от них зависеть. Сейчас по-другому. Он хочет смотреть, как кривится от удовольствия лицо Нёвиллета, как он лепечет бездумные «да» и «ещё», как судья держится за него, словно за жизнь. Ризли медленно, может даже чересчур нежно трахает его, словно всё время в мире принадлежит им, и лишь луна — свидетель. Нёвиллет стонет редко, глухо, зато длинно, но этого достаточно. Каждый из них — это награда и поощрение. — Я не сломаюсь, — в один момент произносит юдекс, полными похоти глазами посмотрев на эмиссара. — Я же дал тебе шанс делать всё, что пожелаешь. — А кто сказал, что я делаю то, чего не желаю? — хмыкнул он и один раз толкнулся резко и глубоко, выбивая из его груди удивлённый стон. — Видишь? Мне достаточно того, что тебе хорошо из-за меня. Что тебе приятно. — Когда мы в твоём кабинете занимались… Рукоблудием, — на это Ризли снова делает грубый толчок, выбивая очередной стон. — Ты… Ты обещал, что… Отъебёшь. Я думал, что ты умеешь сдерживать обещания. Слышать нецензурную брань с его уст было настолько непривычно, настолько внушало диссонанс, что хотелось ущипнуть себя. Поэтому он просто начинает вбиваться в чужое тело чуть быстрее. — Я прислушаюсь, если вы хорошо попросите, месье, — хитро говорит Ризли. Нёвиллет мягко целует его в губы, после чего еле заметно, с загадкой, улыбается. — Сделайте так, чтобы я запомнил эту ночь на всю жизнь. Я не прошу. Я приказываю. Ризли ухмыляется во все тридцать два и сжимает его волосы и бедро. — Как пожелаете. Теперь он вправду груб. Даже если это приказ, герцогу кажется, что это дарование свободы. Потому что он может без зазрения совести целовать, трогать, трахать, да что угодно — всё в его руках. В один момент о стекло кабинета ударяется капля. Ризли с удивлением замечает, что по судейскому лицу текут слёзы, а сам он жмурит глаза. Но это не боль. Это удовольствие. Потому что Нёвиллет царапает его спину, беспорядочно целует то в линию челюсти, то в скулу, то в губы — куда попадёт. Потому что иногда выстанывает его имя так, как никто другой. Ризли довёл его до слёз. Бездна, как же это горячо. Он сцеловывает слёзы и трахает так, будто в последний раз. Юдекс выгибает спину и кончает, всхлипнув так, словно сейчас разрыдается. Этому звуку вторит стон, который уж очень походил на имя. И Ризли тоже чуть не срывается — едва успевает выйти из разгорячённого тела и излиться сверху, пачкая судейскую рубашку. Герцог снова слегка тянет его за волосы, на что тот тихо мычит. После этого их заволакивает тишина, прерываемая только тяжёлым дыханием и лёгким-лёгким стуком дождя за окном. Когда они снова встречаются взглядами, похоть уже сходит на нет. — Прости, я испортил тебе рубашку и… — начинает извиняться Ризли, хотя он совсем не чувствует себя виноватым. Нёвиллет обрывает его и целует в губы, после чего с упрёком глядит на него. — Ни слова. Это приказ, — он мягко проводит ладонью по его щеке. — Это стоило того. Я благодарен, что ты помог мне отдохнуть. И улыбается ему так легко и искренне, что у Ризли щемит в сердце.

***

— Нёвиллет! Судья поднимает голову и видит перед собой как всегда эксцентричную Фокалорс, которая с увлечением осматривает следы словно от когтей на обивке дивана. Она снова зашла без стука. — Ты не рассказывал, что завёл кота! Как так?! — Я не заводил кота, госпожа Фурина, — спокойно произосит юдекс, вчитываясь в очередной документ. — А кого ж ещё? Только животное могло так расцарапать обивку, — она с умным видом чешет подбородок. — Нет, ты точно завёл себе питомца. — Я завёл собаку. — Правда?! — Архонт чересчур по-детски крутится около его стола с радостным лицом. — А где она? Нёвиллет тяжело смотрит в глаза Фурине. Ей хватает пяти секунд, чтобы понять, в чём дело, и она наигранно-возмущённо прикрывает рот и краснеет. — Ни слова больше! Нёвиллет, избавь меня от подробностей! — она на секунду зажмуривает глаза, но потом едва ли не переваливается к нему через стол. — Хотя нет, мне интересно. Только опусти детали! Давай, рассказывай! Да не смотри на меня так!..