Это (не)любовь

— Любовь — иррациональное чувство, — твёрдо говорит Аль-Хайтам и Кавех мягко, переливчато смеётся. — Ты правда так думаешь? — ласково спрашивает он. — Я уверен, — отрезает Аль-Хайтам. Кавех лишь хмыкает. Лукаво сверкает глазами и Аль-Хайтам думает, что его волосы в свете солнца — тысячи тончайших золотых нитей. Хочется коснуться. Аль-Хайтам хмурится: — Мне не нравится твоя реакция, — с долей легкой обиды говорит он. — Однажды ты полюбишь, — обещает Кавех. — И тогда всё, что ты сейчас думаешь, покажется тебе страшной дуростью. Величайшей глупостью. Ужасным заблуждением. Невероятной… — Да, да, я понял, — отмахивается Аль-Хайтам, прерывая поток цветистых сравнений и закатывает глаза: — Я сам объявлю себя самым тупым человеком на свете. — Типа того, — кивает Кавех и возвращается к своему чертежу. — Но я не полюблю, — продолжает Аль-Хайтам. — Я рациональный человек. Кавех хмыкает. Хмурится. Зло стирает неверную линию. Аль-Хайтам заглядывает через его плечо в чертеж и тоже хмурится: — Это что? — Угадай. — Выглядит невыполнимо. — Я построю это, — твёрдо говорит Кавех и его глаза уверенно, азартно и довольно сверкают. — Будет красиво. — И дорого. — А потом я построю здание, которое затмит все остальные, — сияет он. — Веришь? Аль-Хайтам смотрит в сияющие глаза. В них ярким пламенем горит мечта. — Верю. Лев Кшахревара, — улыбается Аль-Хайтам и руки сами тянутся заправить выбившуюся прядь за ухо, а Кавех лишь смотрит ему в глаза и смешливо фыркает: — Зануда Хараватата. Аль-Хайтаму пятнадцать. Он верит в то, что говорит. Кавеху восемнадцать. Он знает, что Аль-Хайтам не прав. — А потом я построю себе шикарную усыпальницу. Такую, что сама гробница царя Дешрета обзавидуется. Аль-Хайтам фыркает. — Конечно.

• • •

— Кавех, — тихий, жаркий выдох губы в губы. — Да? — Аль-Хайтам лежит с закрытыми глазами, но даже так видит лукавую и довольную улыбку Кавеха. Плавится от игривой нежности в его голосе. Аль-Хайтам считает себя дураком. Кавех, штуки ради, однажды, когда Аль-Хайтам внимательно и задумчиво рассматривал его, прищурился и смешливо спросил: «Что, хочется меня?». А Аль-Хайтам, чтобы не краснеть, чтобы не дать себя смутить, взял и кивнул. Конечно, тоже штуки ради. «Да». — Кавех, хватит, — впивается ногтями в белые плечи, а сам поддается бедрами навстречу. — Как просят хорошие мальчики? — низко, жадно шепчет Кавех в ухо и прикусывает мочку. Аль-Хайтам хнычет. Жмурится. Он в эти игры играть не будет. Это просто секс. Но это не так, как было с Сайно. С ним всё было быстро, жадно, немного грубо, без слов и с кусачими поцелуями. С Кавехом не так. Кавех аккуратный. Изучает, запоминает, играет. Заставляет скулить и подмахивать, вынуждает хныкать, топит в удовольствии до слёз. — Что это? — тихо, довольно спрашивает Кавех. — Это не любовь, — отчаянно, срываясь шепчет Аль-Хайтам и мечется по постели. — Тогда что же это? — лукаво уточняет Кавех. — Выброс гормонов в кровь. Эндорфин, окситоцин… — жмурится Аль-Хайтам. — Пусть так, — кивает Кавех. И продолжает. Смакует каждое мгновение. Запоминает все в мельчайших деталях. — Пожалуйста, — срываясь шепчет Аль-Хайтам. Кавех ухмыляется. Аль-Хайтам чувствует это кожей. А потом его выгибает, подбрасывает на постели, глаза распахиваются от неожиданности и он совсем теряет над собой контроль и кричит: — Пожалуйста! И Кавех даёт ему то, о чём Аль-Хайтам просит. А потом целует мягко, тягуче, текуче, сладко, лукаво улыбаясь. Аль-Хайтам обмякает, расслабляется, откидывается на подушки, разводит ноги шире. Глядит на Кавеха из-под полуприкрытых век. Тот жмурится, коротко постанывает, кусает губы и медленно, аккуратно движет бедрами. Аль-Хайтам беспомощно открывает рот и шумно дышит. Ему сейчас больше жизни хочется стонать от каждого движения Кавеха. Кавех постепенно ускоряется. Аль-Хайтам отходит от оргазма и неприятное чувство от члена внутри уходит, его вновь с головой накрывает жаром, возбуждением и желанием. Кончая, Кавех сгребает Аль-Хайтама в объятия, утыкается носом в его плечо, отчаянно жмурится и не может сдержать тихого, горького «Люблю». Аль-Хайтаму восемнадцать. Кавеху двадцать один. Аль-Хайтам дурак. Кавех погиб, навеки сгинул в ледяных глазах цвета весенних вод.

• • •

— Каве, — тихо шепчет Хайтам на ухо Каве, чуть растягивая гласные. Наклоняется, обнимает за талию, прижимается грудью к спине. — Каве, — разнежено мурлычет на ухо. Каве улыбается. Укладывает свою ладонь поверх рук Хайтама, но не отрывается от чертежей. — Хайтам, — мягко, нежно и тихо. — Ты чего-то хотел. Хайтам укладывает голову Каве на плечо и смотрит на чертеж. — Я постою так? — Разве я гоню тебя? Хайтам принимается щекой к щеке Каве и прикрывает глаза. Скользит одной ладонью выше, укладывает её на грудь, ровно над сердцем и считает удары. — Ка-ве, — по слогам, растягивая, перекатывая звуки на языке, наслаждаясь. Без этой дурацкой, грубой, шипящей «х» на конце. Без неё это уже не просто имя. Без неё это личное. Только для Хайтама. — Мартовский кот, — смеётся Каве и быстро, коротко, вскользь целует Хайтама в уголок губ.

• • •

— Каве, — шепчет Хайтам и легко целует Каве в уголок губ, прежде, чем уснуть. — Каве, — зовёт он по утрам, целуя подрагивающие веки, пытаясь разбудить. — Каве, — стонет и жмурится. — Каве, — когда страшно, когда больно, когда грустно, когда радостно, когда хорошо до одури, когда задумчиво, когда сложно. «Каве» — панацея. Каве — всё.

• • •

— Это не любовь, — улыбается Хайтам. Каве молчит. Смотрит в глаза долго-долго. — Тогда что? Хайтам пожимает плечами. — Гормоны. Привязанность. — Вот как, — кивает Каве. Ему двадцать три. Хайтаму — двадцать. — Что хочешь на ужин? — Вина, — роняет Каве и уходит. — Ты расстроен? — Я устал.

• • •

— Ну и катись! — надрывно орет Каве. — Проваливай! Хайтам молчит. — Ты знаешь, что я прав, — холодно чеканит он и эти слова на Каве действуют как пощечина. Он замирает. Разжимает кулаки. Выпрямляется. Обида, злость и горечь уходят с его лица. В глазах не остаётся никаких эмоций. — Вот как, — ровно и пусто говорит он и задумчиво смотрит в стену. — Вот так, — повторяет он. А потом скрывается в их спальне. Хайтам выдыхает: Каве успокоился. Но Каве выходит из спальни с чемоданом. Собирает свои вещи по дому, небрежно скидывает их внутрь, а потом захлопывает крышку и уходит. А Хайтам стоит. Стоит, парализованный ужасом. Не может шевельнуться. Задыхается. — Каве, постой, — тянется к нему руками, кусает губы, сгоняя слёзы, но Каве уже на пороге. — Кавех, — пусто поправляет он. И уходит. А Хайтам задыхается, падает на колени, хватается за грудь, но горло предательски сжимается, не дает вдохнуть, не даёт выдохнуть и он может только сипеть и хрипеть, протягивая руки к закрытой двери. Грудь распирает, рвет изнутри. Каве ушёл. Нет больше Каве. Не для Хайтама. Аль-Хайтама. — Каве, — хрипит он и падает навзничь. Его откачивает Тигнари. — Гипервентиляция, — сухо сообщает он. — Кавех забыл дневник. Где он? Аль-Хайтам цепляется за его руку. Смотрит безумно, потерянно и сдавленно сипит: — Где он? Отведи меня к нему. — Зачем? — холодно спрашивает Тигнари. — Что бы ты ещё раз разбил ему сердце? — Я… — Аль-Хайтам теряется, отчаянно кусает губы и чувствует, как слёзы собираются в глазах: — Я исправлюсь. Тигнари выдергивает свою руку. Опасно прижимает уши к голове, инстинктивно скалится и рычит: — Пошёл ты. И уходит. А Аль-Хайтаму нечем дышать. Аль-Хайтаму двадцать один. Кавеху — двадцать четыре. И ему тоже нечем дышать. Аль-Хайтам потерян. Кавех разбит.

• • •

— Господин секретарь, — ровно и безупречно вежливо. Будто не было никаких Каве и Хайтама. — Господин Кавех, — Аль-Хайтам ставит печать и отдаёт бумаги. — Доброго дня, — изящный кивок. У Кавеха сердце разрывается. Он скучает. Скучает безумно. И каждый взгляд на такие знакомые черты приносит нестерпимую боль. Аль-Хайтам всё повторяет себе: «Это не любовь». И сам себе не верит. Считает те свои слова страшной дуростью. Величайшей глупостью. Ужасным заблуждением. Считает себя самым тупым человеком на свете. Тем, кто упустил своё солнце из рук и теперь лишь может глядеть на него издалека. Аль-Хайтаму двадцать три. Кавеху двадцать шесть. Они оба притворяются, что никаких Каве и Хайтама не было никогда. Что они никогда никаких Каве и Хайтама не знали. Не целовали, не обнимали, не касались, не жили.

• • •

— Почему? — в голосе Кавеха — Лёд и угроза. — Это не рационально. Это опасный проект. Это ненадежный заказчик. Я не одобрю это, — ровно, привычно чеканя каждое слово, говорит Аль-Хайтам. — Поставь сраную печать, — змеёй шипит Кавех. — Если надо, я построю это на свои деньги. Но я построю это здание. — Нет. Кавех разъяренно шипит, смотрит на Аль-Хайтама яростно, с презрением и ненавистью и вырывает лист из его рук: — Я пойду к Великому Мудрецу. — Идите, — кивает Аль-Хайтам. Аль-Хайтаму двадцать четыре. У него хорошая работа и размеренная жизнь. Без Каве. Кавеху двадцать семь. Он идёт к своей мечте, стараясь не оглядываться назад. На дом, в котором ждали. На Хайтама.

• • •

— Кавех, — тихо и неожиданно мягко. Едва слышно за шумом дождя. Кавех поднимает взгляд. Всматривается в глаза-воды. — Что ты здесь делаешь? Аль-Хайтам протягивает ему руку: — Поживи у меня. На деле это и твой дом тоже. Кавеху скоро двадцать восемь. Аль-Хайтаму двадцать пять. Кавех позволяет увести себя домой. Кавех всю ночь отчаянно ревёт в подушку. Аль-Хайтам приводит Кавеха домой. Аль-Хайтам всю ночь вслушивается в едва слышные всхлипы и душит в себе слёзы. Они близко, так близко. Всего одна дверь. И безмерно далеко.

• • •

— Кавех, — мягко, тихо, нежно. Кавех вздрагивает. Аль-Хайтам не должен так с ним говорить. Так нельзя. Так запрещено. Так слишком больно. — Аль-Хайтам? — ровно, с отстраненным любопытством. А Аль-Хайтам встаёт на колени перед сидящим на диванчике Кавехом, берёт его ладони в свои. — Это не любовь, — говорит он и Кавех вздрагивает. — У меня к тебе чувство счастья. У меня без тебя — пусто. Кавех кривит губы. Выдергивает свои ладони из рук Аль-Хайтама. Аль-Хайтам смотрит потерянно, напугано, тоскливо. Совсем как Хайтам. Но Хайтама и Каве нет уже пять лет. — У меня к тебе — ничего. Я съеду завтра, — ровно говорит Кавех. И Аль-Хайтам вздрагивает, смотрит с ужасом и горем. — Что? — шепчет он. Кавех встаёт. Замирает в дверях своей комнаты и говорит ровно и твёрдо: — Я уеду завтра. — Почему? — тихий, едва слышный шепот. Кавех улыбается. Нервно, грустно, криво, горько. — Любовь умирает, если её топтать. Кавех тоже шепчет. На мгновение возвращаются Каве и Хайтам. Стоят в темноте, спинами друг к другу. Жмурятся. Кусают губы. Оба на грани слёз. — Всё выгорело, Аль-Хайтам, — тихо шепчет Кавех. — Всё, что у меня к тебе было. Отчаянная ложь. Возвращаются, чтобы исчезнуть навсегда. Для них — навсегда. Для каждого по отдельности — как знать. — Я понял, — хрипит Аль-Хайтам. Отчаянная ложь. Замолкает. Сжимает кулаки до хруста. Сглатывает. — Только… — он срывается, замолкает и снова тихо сглатывает. Кавех вскидывается. Понимает. Резко оборачивается. Аль-Хайтам стоит, опустив голову. Жмурится, кусает губы, сжимает и разжимает кулаки. И слёзы капают на ковер. Он задыхается, губы дрожат, но если бы Кавех не знал его так хорошо, то даже не догадался бы, что Аль-Хайтам плачет. — Прошу, не уезжай. В этом — вся его слабость. Все его чувства. — Пожалуйста, останься пока здесь. Я не скажу тебе ни слова. Даже не посмотрю на тебе как на Каве. Только не уезжай, — шепчет отчаянно. — Я хочу, чтобы в этом доме было что-то от тебя. Прошу. И Каве воет, отчаянно ревёт, рвёт и мечет, требует подойти и обнять, успокоить, сцеловать слёзы со щек. Но Кавех сдерживает себя. — Я, — начинает он, но Аль-Хайтам такой Аль-Хайтам. — Пожалуйста, уезжай к тому, для кого ты будешь «Каве». А пока, — он снова задыхается. — Пока живи здесь. Это и твой дом тоже. — Я подумаю, — тихо роняет Кавех. — Спасибо, — сорвано шепчет Аль-Хайтам. И как только дверь в комнату закрывается за Кавехом, Аль-Хайтам падает на колени, закрывает лицо ладонями и плачет. Отчаянно и горько. Так же, как плакал Каве, Кавех, четыре года назад. Кавеху двадцать восемь. И он умер. Аль-Хайтаму двадцать пять. И он умер.

• • •

Кавеху тридцать два. Аль-Хайтаму двадцать девять. Кавех смеётся звонко, заливисто, заразительно, абсолютно счастливо. Кавеху идёт белый. К Кавеху идёт невеста, через пару мгновений — жена. Аль-Хайтам поздравляет его. Смотрит мягко и радостно. Но не касается. Не обнимает. Ведь знает, что если коснется Кавеха, то неизбежно притянет к себе, обнимет, прижмет близко-близко, крепко-крепко, чтобы Кавех слышал биение его упрямого, мятежного сердца. Вдохнет запах волос. И не сможет отпустить. Украдет. Аль-Хайтаму идёт фрак. Кавех знал это. Кавех рисовал когда-то эскизы свадебных нарядов. Для них. Когда-то. Кавех глядит в глаза своей жене и улыбается. Он сможет забыть. Почти забыл. Почти смог жить дальше. Но глаза сами собой глядят на Аль-Хайтама. И взгляд отрывать приходится силой.

• • •

Кавеху тридцать три. У Кавеха есть те, кто зовут его «Папа». Аль-Хайтаму тридцать. У него есть пустой, ледяной дом, полный тёплых, счастливых воспоминаний. И ими Аль-Хайтам живёт. И своё тридцатилетие он справляет один, в саду, который у дома разбил Каве.

• • •

Кавеху сорок семь. Кавех вдовец. Аль-Хайтаму сорок четыре. Красивая цифра. Он думает, что, может, повезёт. Но не решается. Кавех ненавидит себя. Он похоронил свою жену. Мать своих детей. И смотрит на Аль-Хайтама. Думает о нём. Все эти годы. Грезит. Вспоминает. Кавеху сорок семь. И он понимает, что ненавидит себя всем своим существом с тех пор, как его душа покинула родной дом. Не тот, в котором ждала мама. Не тот, в котором ждала жена. Не тот, в котором ждут дети. Тот, в котором тихо и отчаянно плакал Хайтам. Аль-Хайтам, которому страшно. Который не решается.

• • •

У Кавеха умные дети. Легко поступают в Академию. Аль-Хайтам ими даже гордится. А Кавех не «даже». Он гордится без меры. И любит, бережет так трепетно, что становится больно.

• • •

Кавеху семьдесят семь. Было бы. Кавеха нет. Аль-Хайтам ступает на табурет.

• • •

Аль-Хайтаму семьдесят четыре. Было бы. Его не стало в тот же день, что и Кавеха. Его нашли через неделю. Одного. В пустом, выстуженном доме. Под потолком. И никакой любви до гроба. Никакого «Жили долго и счастливо». Никакой романтичной смерти в один день от старости. Голое, голодное отчаяние. Звериная тоска. Застарелое горе. Аль-Хайтам оставил предсмертную записку. Такую, которой никто не ожидал. Короткую и до зубовного скрежета романтичную. Всего шесть слов. «Я ушёл вслед за своим солнцем». А Кавех, Каве, юный, добрый и смешливый, был прав: Аль-Хайтам полюбил. И когда он познал любовь, то объявил себя самым тупым человеком на свете. А Кавеха — самым прекрасным. И не было у Аль-Хайтама могилы. Его сожгли и развеяли прах над Академией, приговаривая, что он любил это место. Но в сердце Аль-Хайтама жила лишь одна любовь. Не было никакой сказочности. Была любовь. Настоящая. Какая бывает в настоящей жизни. И были люди. Тоже настоящие. Со своими проблемами, принципами и убеждениями. Со своими ошибками. Со своими мечтами. Любовь. В этом — всё. В этом — счастье. В этом — мир. В этом — погибель. Они были настоящими. Их любовь — тоже. И их конец. Дитя их молчания и нерешительности. И это — история, которую они сами написали. Конец, который они сами выбрали.