и солнце поцелует тебя

Последним, что он ему сказал, стало тихое и непоколебимое: «Я скоро вернусь». И это лишь полуправда, но для правды придётся рассказать всю историю целиком. Целиком рассказывать сложно, даже вспоминать — как держать руку над огоньком свечи, ловить приятное тепло, а потом горячую боль. Сложно хотя бы назвать момент, с которой история будет начинаться. Может, этим моментом была их первая встреча — с этого начинаются все истории, с этого началась для Тигнари. Он тогда был в оранжерее, обсуждал с Хазмом его последнюю научную работу, и падисары цвели особенно ярко, и закатное солнце играло лучами в витражах, и за птичьим гомоном было невозможно услышать чужие шаги. Но Тигнари всё равно услышал — и это был первый раз, когда он увидел генерала махаматру не тенью в коридоре, а во плоти прямо перед ним. Тигнари ещё не знал ни его имени, ни титула — он узнает потом, когда генерал махаматра остановится над ним и с каменным лицом протянет бумагу с вердиктом о проверке. Так Тигнари узнает ещё и о том, что его проверяли. Так Тигнари узнает, что их история для Сайно началась намного раньше, с наблюдений за каждой его улыбкой и заучиваний наизусть движений его хвоста. Может, этим моментом был тот вечер, когда Сайно пригласил его на ужин. Тигнари тогда казалось, что Сайно просто хочет извиниться за сам факт проверки; Сайно казалось, что общительность и дружелюбие — это вещи, по которым можно взять пару уроков. Их встреча в неофициальной обстановке вышла неловкой и мало походила на зарождающуюся дружбу, но определённо дала ей начало. Может, этим моментом был один из череды других таких вечеров — куда менее неловких, куда более тёплых. У Тигнари для них отведено особое место в уголке хрупкой памяти. Всегда интересно перечитывать старую научную работу, всегда интересно возвращаться в прошлое, всегда интересно будто со стороны, через призму старых мыслей наблюдать, как вы знакомились и налаживали контакт. С Сайно шло тяжело; Тигнари ещё не избавился от подозрений и просто старался быть вежливым, а Сайно вело зыбкое стремление социализироваться, плохие шутки и тёплые улыбки. Потом он говорил: — Мне нравились твои улыбки. Я не знал, как заставить тебя улыбаться чаще, и, кажется, мои шутки этому не особо содействовали. Может, этим моментом был их первый поцелуй. Тигнари тогда обживался в лесном дозоре, налаживал работу патрульных — и Сайно без предупреждения явился в гости, когда он отчитывал собственного командира дозора за халатное отношение к разведке. В тот вечер Тигнари получил на свою голову целую вереницу событий: повышение вместо увольнения, Сайно с новым шрамом от пустынного ятагана, сказанное хрипло и очень-очень тихо: — Ты выглядишь таким счастливым. Хочу попробовать твоё счастье на вкус. У Сайно никогда не выходят комплименты — они прямые как палка, зато честнее не бывает. Может, этим моментом была их первая близость — плеск водопада, сверчки в деревьях, щекочущая голые пятки трава и рука Сайно в его руке. Может, тот день, когда в Гандхарву пришла Коллеи, и Сайно улыбался ей — пытался, копируя улыбки у Тигнари. Может, тот день, когда Сайно вернулся из пустыни с коробкой ореховых сладостей и Тигнари съел их все, забыв поделиться. Может, тот день, когда полгода разлуки обернулись для Тигнари нервным срывом, а для Сайно — глубоким шрамом прямо по левым рёбрам. Тигнари тогда спросил: — Ты специально одеваешься так, чтобы прятать шрам? И Сайно с серьёзностью по губам ответил: — Я скрываю не шрам, а сердце. Не хочу, чтобы его достал кто-нибудь ещё. И уже тогда они оба знали, что он не про сердце в груди — про другое, которое весь вечер лежало поверх и слушало звучный ритм. И Сайно не сказал вслух: «Это сердце — твоё», — они просто поняли это по одному пульсу на двоих. Тигнари не знает начала истории, но зато помнит её всю до мелочей. Момент, когда она закончилась, он тоже помнит ясно и чётко, будто секунду назад — но тогда он не знал, что это конец. Если бы знал, наверняка попытался что-то изменить. Последним, что Сайно ему сказал, стало тихое и непоколебимое: «Я скоро вернусь». Это был обычный вечер для Гандхарвы и исключительный — для Тигнари. Сайно объявлялся всё реже и реже, говорил, что занят в Академии, говорил, что там что-то происходит. И прятал от Тигнари своё загадочное что-то изо всех сил, не желая волновать, пока Тигнари не насел и не вскрыл тайник в его голове грубой ножовкой. С тех пор тему обходили — деликатно, потому что сказать всё равно было нечего, а ничего нового из пустого обсуждения не родилось бы. В тот вечер Тигнари должен был что-то почувствовать. Радость от встречи затмила всё, танцевала и рассыпалась угольками в каждую секунду, которую они проживали вдвоём. Сайно был тише и угрюмее обычного — знакомое состояние, думал Тигнари, надо лишь дать ему время. Впоследствии он думал по-другому. Лучше доказательства, что он не изучил Сайно до конца, и не найдёшь. В Гандхарве стеной стоял тропический дождь, и Тигнари был против того, чтобы Сайно под рассветными каплями возвращался в город. Так и говорил: — Подхватишь в городе простуду, и в Бимарстане тебе дадут флакончик сиропа и отпустят гулять. Хотя нет! Я тебя знаю, ты и до Бимарстана не дойдёшь, будешь в своём кабинете носом шмыгать… Сайно отшучивался, вертелся так и эдак, щекотал за голые пятки, пока Тигнари отбивался, и каждый удар — по старым шрамам. Возражал с улыбкой: — Меня не убил скорпионий яд, меня не убили ятаганы пустынников, и простуда не убьёт. Всё будет нормально. Я скоро вернусь. Так Тигнари его и запомнил. Так Тигнари запомнил всю картину целиком: рябь косых капель в воздухе, переливы солнечных лучей в миллионе призм, Сайно на самой границе лесной опушки. Уже подмокший, купающийся в рассвете, машущий ему рукой до тех пор, пока стена леса не закрыла его насовсем. И Тигнари, единый с этим лесом, чувствовал корнями и листвой его улыбку до самых городских ворот. «Я скоро вернусь». Эти его слова — ложь, потому что «скоро» у Сайно — растяжимое понятие. Может, два дня. Может, неделя. Может, месяц, полгода, год. Тигнари каждый такой раз ждёт с замирающим сердцем и острым слухом, ждёт исправно, как заботливая жена — моряка из Иназумы. Ему не нравится сравнение, но Сайно как-то потратил целый вечер, чтобы объяснить, в чём соль шутки на контрастах — «В пустыне море песка, и это иносказание, но гипотетически мы можем принять, что по этому морю пускают корабли, и тогда получается, что я моряк…» С тех пор, Бездна забери, приелось. Но, наверное, вот где начинается та самая история. С момента, когда Сайно где-то там, в городе, ступил на порог Академии. Тигнари ждёт. Пишет ему письма — пробует отсылать в Академию, и от матр приходит сухое «Генерал махаматра отбыл по делам», продавленная печать и небрежная капля чернил. Потом отправляет в Караван-рибат, но там не удосуживаются даже ответить. Однажды пробует в Аару — ничего. Так тоже бывает, никто не разбирается с чужой личной почтой, а у Сайно, должно быть, очередное рискованное задание под прикрытием. Тогда Тигнари перестаёт писать, чтобы не мешать работе, и принимается просто ждать. Первая неделя — самая тяжёлая. Потом нервозность как-то притупляется, утихает за ежедневной рутиной и поднимается вновь бешено колотящимся сердцем, стоит заслышать на границе леса отдалённо знакомую поступь. Тигнари живёт с этим, привыкает. Но всё равно тяжело. Первым тревожным звоночком становится визит посыльного из Академии. Это тоже случается в дождь — много чего случается в дождь, наверное, хандра способствует. Стражник Академии, весь вышколенный, с остро заточенным копьём наперевес является прямо к нему на порог. Тигнари пробирает смех: выглядит мальчишка мальчишкой, а нос задирает так, будто это Тигнари постучал в его дом. Передаёт ему письмо с печатью Спантамада и отказывается уходить, пока Тигнари не напишет ответ. Тигнари и без того знает, что там, но отвечать не видит нужды. Новый проект, большие амбиции, большие деньги, большая слава, вероятно — сотню раз Тигнари это читал, сотня писем отправилась в растопку. Половина возвращалась обратно с разными искажениями формулировки «Не интересует». Первые разы Тигнари тратил силы на объяснения — мне нет дела до славы, я забочусь о лесе, оставьте академические подвиги тем, у кого амбиций через край… Потом перестал. Без толку. В этот раз Тигнари не пачкает пергамент. Диктует посыльному ответ вслух и не удерживается — зовёт, когда тот, разочарованный, уже снова ныряет под дождь. Даёт слабину и спрашивает: — Нет ли новостей от генерала махаматры? Ожидание затягивается, письма остаются без ответа, Тигнари хочет хотя бы ниточку подсказки. Но стражник молча качает головой и скрывается в темноте леса. Тигнари скучает со страшной силой. Первая неделя — самая тяжёлая, но месяцы ожидания — перспектива не легче. От Сайно у него хранится единственное лекарство от тоски — его старый шлем, истрепавшийся и больше не пригодный. Сайно оставил его как шутку, мол, этими ушами я буду слушать твой сон. Тигнари иногда берёт его в руки, осторожно, чтобы не потерять тонкую ниточку его запаха, гладит фетр и пробует губами блеск латуни на лбу. И солнце. У него хранится солнце. Многие разговоры постепенно вымываются перегрузкой новых воспоминаний, но тот Тигнари помнит чётко, как вчерашний. Тогда они вдвоём сидели на водопадах, болтали ногами в воде — Сайно пускал гальку, пугая редкую рыбу, Тигнари смеялся брызгам и жмурился на жаркое солнце. Это был последний день самовольного отпуска Сайно, последний день до их следующего когда-нибудь. Тигнари жаловался: не хочу, чтобы ты уезжал. Не хочу опять ждать и волноваться, ты не подумай, я за тебя не волнуюсь, но от тебя долго не бывает вестей, а я скучаю, это невыносимая тоска… Он всегда много говорил, когда плавал в эмоциях. Рассчитывал, что тараторить значит сбивать собеседника с толку, что за потоком слов истинного смысла будет не разобрать. Но у Сайно был удивительный талант. То ли приловчился на допросах перепуганных студентов, то ли просто чувствовал Тигнари так же хорошо, как собственный кровоток — но Сайно всегда понимал. Отказывался сбиваться с толку и ловил этот самый истинный смысл голыми руками. И тогда понял. Сжал пальцами запястье Тигнари, полюбовался на то, как светлую кожу золотят солнечные лучи. И спросил: — Чувствуешь? Тепло. Тигнари кивнул без сил. Подводка к шутке была странной, но с Сайно ведь не угадаешь. И Сайно, улыбаясь, коснулся этой улыбкой его губ. И продолжил: — И так тоже — тепло. И повалил в прибрежную траву, чтобы Тигнари, отбиваясь и хохоча, подставил солнцу не просто руку — всё лицо целиком. Тигнари жмурился отчаянно, сучил ногами, морщил нос от травинок. Но голос Сайно во всей этой возне запомнил хорошо. Тот звучал уверенно и серьёзно, так, как все остальные зачитывают приговор и как Сайно всего лишь пытается быть искренним: — У нас с тобой, в лесу и в пустыне, одно солнце на двоих. Когда я уйду, просто подставь ему лицо. Оно поцелует тебя, словно целую я сам. Многие считали генерала махаматру молчаливым. Это, думал тогда Тигнари, греясь в солнечных лучах, полная ерунда — нужно лишь знать, как его разговорить, и верить его отговоркам про пустынные пословицы. Ничего из этого не было пословицей — Тигнари выяснил случайно, но выяснил же. У Сайно богатый внутренний мир и странное понимание честности. Тигнари запомнил и слова, и тепло. Для того, кого пустынное солнце не слишком жалует, утешение слабое, так что Тигнари довольствуется лесным. В моменты особенной тоски, когда на душе скребут кошки, он приходит на эти водопады. Болтает ногами по воде и ждёт, что из брызг и камней появится Сайно — с новым шрамом и затаённой радостью на губах, которую Тигнари сцелует первым же делом. Вместо Сайно появляются другие. Все подряд — новые посыльные из Академии, иногда Кавех, иногда кто-то из старых знакомых по студенческим временам. Первых Тигнари спроваживает, остальным предлагает чай и безвкусное печенье. Он даже не разбирает, в какой момент оно стало безвкусным — просто язык избаловался на пустынных сладостях и всё ждёт добавки. Тигнари и рад бы, но ему нечего обещать. Слепой день за днём. Иногда хуже, иногда терпимо. Улыбка приклеивается к лицу, из обычно вежливой превращается в страдальчески вымученную. Ни одно расставание Тигнари не переживает так остро и сам себе удивляется; лишь потом он узнает, что, наверное, нутром чувствовал подвох. Но некому ему рассказать и некому успокоить. Коллеи пытается, но сама не верит — она куда более наивна, думает Тигнари, она знает Сайно недостаточно хорошо. Сайно держит слово. Сказал, что вернётся — значит, вернётся. В последнюю попытку Академии нанести ему визит вежливости Тигнари не выдерживает. Перед собой оправдывается: у него был плохой день, снова дождь, мигрени и усталость после патрулирования. Но в глубине души знает ведь, что надменный вид мудрецов просто выводит его из себя. И тому берету из Кшахревара он так и сообщает: — С места не сдвинусь, пока не вернётся генерал махаматра. Его мнению о вашем проекте я доверяю больше. Для студента Тигнари это был бы конец карьеры и изгнание из стен Академии. Для лесного стража, который точно знает, чем измеряется его долг, это досадная вспышка гнева, не более. И они оба это понимают. Мудрец, как ни странно, не пытается даже возразить. Лишь понуро опускает голову. — Господин Тигнари, от генерала махаматры давно нет вестей. А чем больше проходит времени, тем сильнее растёт необходимость услышать от вас чёткий ответ. Сердце у Тигнари пропускает удар. И бьётся быстрее прежнего, с силой молота по наковальне. — Что значит — давно нет вестей? Вы сами не знаете, где он? Если бы сейчас ему ответили сухим отрицанием, Тигнари разозлился бы. И это была бы чистая и ясная злость на всё и вся, которая бурлящим потоком перекрывает причинно-следственные связи и страх последствий. Но ему отвечают надменным взглядом сверху вниз. И надменным же: — При всём уважении, вряд ли лесного стража касаются внутренние дела Академии. Если, конечно, — поклон, усмешка, — вы не собираетесь дать согласие на участие в проекте. Будем ждать от вас окончательного решения. Время поджимает, господин Тигнари. И злости Тигнари в ответ на эту надменность остаётся лишь бессильно клокотать в горле и сжимать пальцы в кулаки, пока делегация Академии гордо шествует через его лес назад в город. Время не поджимает. Время, напротив, тянется слишком медленно. И следующие два месяца беспрестанных визитов, которые Тигнари не может пресечь, и скребущей тоски, которую Тигнари не может прогнать, текут как целый год. Целый год под солнцем и тропическими дождями — солнце целует губы вместо Сайно, а дожди омывают лицо вместо слёз. Плакать Тигнари не будет. Пока это всего лишь «нет вестей», а Сайно потом посмеётся над тем, как легко сломать его веру. Посмеётся — и поцелует каждое веко по очереди, а потом возьмёт за руку и уведёт на водопады, и они будут слушать грохот воды и птичье пение весь день и всю ночь. Тигнари расскажет ему, как по нему скучал, ноющая грудь склеится заново, Сайно с улыбкой подсунет ему коробку ореховых сладостей, а на руке у него будет новый шрам. И даже он не испортит того, что всё снова станет хорошо. Утро, которое ставит на их «хорошо» жирный крест, выдаётся спокойным. Солнечным. Тигнари нравится просыпаться под такими рассветами, копошиться в кровати, слыша рядом мерное дыхание Сайно и греясь о пустынное тепло его тела. Сейчас рядом никого нет, как не было уже двести восемьдесят четыре дня, но Тигнари не оставляет надежды. Надежда его и погубит. Двести восемьдесят пятое утро без знакомых шагов по границе Авидьи — это завтрак с Коллеи, ранний патруль, крюк до водопадов, «Господин Тигнари, к вам из Академии», скрипящие зубы и злость на кончике хвоста. Но в хижине Тигнари поджидает не выводок стражников и не выводок мудрецов. Там один аль-Хайтам, простой и пресный, даже не пытающийся изобразить на лице эмоцию. Наверняка чтобы Тигнари было труднее на него злиться. — Тебе стоит вернуться в город, — говорит аль-Хайтам просто и пресно. Тигнари хохлится, гонит хвостом солнечные лучи. — Моё мнение по поводу этого проекта не услышал только глухой. Если великому секретарю надо заверить его официально… — Дело не в проекте. Есть новости, — аль-Хайтам складывает руки на груди, будто уходит в глухую оборону, — от махаматры. Великий мудрец Азар посчитал, что ты… имеешь право знать. «Великий мудрец Азар, — чешется клокотанием в горле, — может подавиться своими просчётами». Чешется — и вот-вот сорвётся с кончика языка злостным шипением, пока до Тигнари не доходит полный смысл. И колени чуть подрагивают, а хвост дрожит — не то радостью, не то тревогой. — Что я имею право знать? Какие новости? Аль-Хайтам смотрит просто и пресно. Только где-то в уголках глаз, где складываются морщинки постоянного скептицизма, режет… Тигнари никогда не видел у аль-Хайтама такой эмоции. Но Тигнари мало с какими его эмоциями близко знаком, он спускает это на предвкушении и надежде, а надежда его и погубит. Поэтому в спокойное и солнечное утро он послушно и впервые за долгие годы — почти добровольно покидает собственный лес. Руки собирают сумку машинально, Тигнари даже не задумывается: складывает туда так любимую Сайно мазь из толчёной скорлупы фруктов харра, потому что в Бимарстане с его ранами после экспедиций не справляются, а Тигнари он хотя бы готов к себе подпустить. Опускает рядом баночку чая, потому что если он идёт в город — значит, можно будет остаться у Сайно, а у того дома не чай, а пожухлая пыль. Масло для хвоста, заметки для ботанического атласа, сменная одежда… аль-Хайтам наблюдает за сборами молча. Жуёт то самое безвкусное печенье, и только оно, наверное, вяжет ему язык и заставляет воздержаться от комментариев. Тигнари ведь ещё не знает. Не знает, что ничего из этого ему — им — больше не пригодится. И для него история не начинается. Она заканчивается — моментом, когда Тигнари здесь, в городе, ступает на порог Академии. Аль-Хайтам провожает его к дому Даэны и оставляет у самых дверей в кабинет мудреца Азара. Он красноречиво молчалив, а взгляды в спину Тигнари красноречиво очевидны. И у всех на лицах — то самое странное, как будто они знают что-то, о чём Тигнари никто не сообщил, как будто они, студенты Амурты-Кшахревара-Спантамада, жалеют его, гордого лесного стража. Двери распахиваются навстречу солнцу, в груди поёт радостью скорой встречи, но солнце если и есть, то искусственное — льётся через створчатые окна и стеклянный потолок. А настоящего, того, которое Тигнари ждал в своих объятиях каждую секунду последние двести восемьдесят пять дней — его нет. Есть только великий мудрец Азар и его обточенное фальшивой виной лицо. В которое Тигнари не смотрит — вгрызается, когда ему начинают говорить. Что Азар говорил, Тигнари не помнит, и не наступит в его жизни дня, когда захочет вспоминать. Но вместо его лица он видит перед собой картины-вспышки, расшитые золотом пустынных песков и каймой красного шёлка. А рядом гулким эхом множатся слова, в которых нет никакого смысла. Песчаная буря. Руины. Сражение. Слишком много. Кровь. Следов почти нет, но… они полагают, что… официальный вердикт… И вежливой скорбью-копьём прямо сквозь рёбра: погиб при исполнении. Долгие минуты — или часы, или дни, или годы — Тигнари не понимает. Стоит молча, застыв каменной статуей, смотрит на Азара не моргая — и потому не чувствует, как глаза слезятся первой влагой, а сердце, проткнутое насквозь, ломается на куски. А когда чувства приходят, когда слова обретают смысл… он начинает кричать. Кричит тоже долго и словно в никуда. Никакого результата — ничего не меняется, никто не утешает. Из-за спины Азара не шуршит знакомый плащ, а пол, в который бьются ослабевшие колени, не становится досками собственной хижины. И Тигнари сам цепляется себе в плечи, сам царапает до крови, сам делает больнее и хуже, потому что надежде положено — надежда и погубила. Ещё вечность спустя голос проседает до хрипа. Тигнари понимает, что всё ещё дышит и почему-то живёт. Такая простая картина вписывается в такие простые слова: он живёт, а Сайно — нет. И это — хуже собственной смерти. — Вздор, — складываются губы без помощи сознания. Тигнари выталкивает из горла первое, что просится после крика, самое очевидное и лживое. — Он не мог. Что вам от меня нужно? Зачем я должен верить в этот бред? Азар осторожно ступает рядом. Его увещеваний — ну что же вы, вставайте, я понимаю, я правда соболезную — Тигнари не слышит, а если слышит, то игнорирует. Солнце сквозь окна гаснет окончательно, и россыпь его лучей, тех самых, которые должны его целовать, окатывает холодом и льдом. Вот так Тигнари себя и чувствует — будто из тропиков его увели не в Академию, а в снежную метель. И он может точно так же бродить под порывами ветра и кричать имя, на которое никто не отзовётся, — всё равно силы закончатся, он рухнет в снег, и новый спокойный рассвет уже никогда не наступит. Когда Тигнари приходит в себя в следующий раз, перед ним стоит чашка безвкусного и давно остывшего чая. Он всё ещё здесь и всё ещё отвратительно жив. Руки, которые тянутся занять этой чашкой необходимость что-нибудь разбить, дрожат так, что расплываются перед взглядом на двадцать пальцев. И следующее осознанное, что Тигнари может сформировать в слова, — это пустое и растерянное: — Зачем я здесь? Какое вам, великий мудрец Азар, дело до простого лесного стража? Почему его нужно уведомлять о — том, чего никогда не происходило — лично? Кто ответственен за этот розыгрыш, и когда ждать появления его виновника? Потому что Сайно не умер — нет, Тигнари лично придушит его, как только им дадут увидеться. Поверить в то, что он способен на такие жестокие шутки, легче, чем в то… в то, что он… Тигнари плотно жмурится, слёзы выбиваются из-под век на и без того влажные щёки. Он даже не понимает, что плачет. А когда открывает глаза в следующий раз — чашка чая исчезает, вместо неё мудрец Азар вручает Тигнари в руки глиняный горшочек. От его простых стенок исходит тепло — приятное, какого Тигнари не чувствовал уже много дней. Такое, словно пальцы гладят не вырезанные росписи на старом пустынном языке, а узоры на подушечках пальцев чужих, крепких, мозолистых и изученных как свои. И Тигнари с лёгкой руки и на разбитой надежде кажется, что ему вручают не горшочек, а сердце. — Возможно, — говорит Азар за шумным кровотоком, — так вам будет проще… понять, господин лесной страж. Это было в личных вещах генерала махаматры. — Не смейте… — толкает Тигнари, вскидываясь, но Азар словно не слышит. — Мы не сумели его открыть. Но если первичный анализ Спантамада не врёт, он предназначался вам. Так Тигнари выпроваживают из Академии. Из города. Из смысла дальше просыпаться по утрам и делать что-то сложнее тоски и слёз. В руках у него — простой и тёплый глиняный горшочек, он бредёт исключительно по мышечной памяти: ноги сами знают, как и куда идти, а всё остальное тело занято тем, что разваливается на куски. Тигнари не видит перед собой лиц и ни о чём не думает, вместо города и леса перед глазами — вереница воспоминаний. Их первая встреча, первая улыбка Сайно, его честный смех, его горящие глаза, его тёплая кожа, его дурацкие шутки и его ласковые поцелуи. Тигнари не понимает, что это значит. Не верит, что это закончилось. Оно было полным и настоящим, оно пронизывало каждое их мгновение вместе, оно было только недавно, как будто вчера — как может жизнь идти так, что это… обрывается? И больше не существует? Нет. Разумеется, в Академии ему наврали. Это ведь сборище учёных, привыкших полагаться на Акашу настолько, что дальше собственного носа видеть нет необходимости — что они понимают, верно? Что они могут знать о Сайно, о его жизни, о том, как он может и не может умереть? Ничего. Это Тигнари знает, это Тигнари дождётся его, сколько бы месяцев или лет ни прошло с их последнего расставания. Каждое расставание знаменует собой новую встречу. Но то, что не в этот раз — Тигнари отрицает и перечёркивает напрочь. Родная Авидья встречает его полусном и лёгким закатом. Оранжевое небо, первый холодок будущей ночи, приятная влага, тяжесть на коже. Тигнари дышит, но не чувствует, как работают лёгкие. Думает, но не понимает, о чём. Идёт, но не знает, куда. И только в своей хижине, отгородившись от дурацкого мира с его дурацкой верой в дурацкие вещи — только там понемногу собирает его вокруг себя, новый и блёклый. Глина продолжает греть пальцы, узоры пускают по телу крохотные искры, сердце бьётся в унисон с чем-то призрачным и далёким. Тигнари плывущим взглядом цепляется за крышку горшка, думает глупо: в нём должно что-то быть, верно? И цепляет пробку. И та поддаётся. И в горшочке, разумеется, пусто. Но собственный вдох вдруг становится чужим, а собственный кровоток ловит ритм другого, знакомого и родного. Тигнари как будто подхватывают под руки и толкают из хижины наружу — а там не закат и безмолвие леса, там брызги водопадов, яркая трава и хрипловатый смех. И голос Сайно, такой настоящий, будто он сидит совсем рядом, шепчет в самое ухо, наполняет каждую клеточку пустого тела правильной полнотой. Сайно зовёт его: — Нари, — и под веками расцветает его печальная улыбка. — Я всегда знал, что жизнь даст мне слишком мало времени, чтобы сказать тебе всё, что у меня на уме. А теперь, когда его не осталось совсем, мне и вовсе нечего говорить. Но… Руки тянутся на плечи, потом, помедлив, поднимаются к лицу. Сайно никогда не знает, куда их уместить, Сайно не знает, что делать, когда Тигнари не рядом, а прямо перед ним. Он дышит спокойно, его губы не обагрены кровью, волосы белым шёлком Ли Юэ сыплются по плечам — в хижину проникает и играет на них бликами его собственное солнце. — Больше всего на свете я хотел бы поцеловать тебя снова. Но теперь… нашему солнцу придётся сделать это за меня. На водопадах, — Тигнари всхлипывает против воли, думая, что на это уже не осталось сил, но тело рвёт наружу так тихо, что Сайно клонит к нему голову. — Обещай приходить туда. Мы ещё увидимся, хорошо? Воздух, который может родить рядом только пустоту, обретает форму и плотность. Тигнари чувствует на своих губах дыхание — трепетное, приятно-горячее, — и тянется за ним, как за единственным, что сейчас имеет смысл. Их последний поцелуй на вкус становится счастьем. А затем всё уходит, и Тигнари открывает глаза в хижине, держа в руках простой глиняный горшочек. И шепчет то немногое, что должен сказать: — Конечно, увидимся. Я буду видеть тебя каждый день. А затем тело пронизывает настоящими рыданиями, и Тигнари, даже не слыша треска глины, наконец даёт им волю.

//

Неделя — ровно столько Академия считает нужным сроком, чтобы залечить навсегда разбитое сердце. Семь дней спустя на порог хижины Тигнари является сам великий мудрец Азар. Стоя под солнцем и купаясь в его лучах, как в веренице долгих, тоскливых поцелуев, Тигнари — вот удивительная тенденция — совсем его не слышит. Азар говорит что-то о проекте, о необходимости дать окончательное решение, даже бумагу протягивает. На бумаге стоит печать и заключение нового генерала махаматры, и Тигнари кажется, что Азар мог с тем же успехом вместо слов проткнуть его ножом. Но сегодня солнечный день. В солнечные дни Тигнари намного легче жить. — Не трудитесь, господин великий мудрец, — роняет он на очередное «Надеюсь, вы понимаете», палец за пальцем натягивая перчатки. Охотничий лук, коробка сладостей, старый шлем — сегодня Тигнари больше ничего не потребуется. На водопадах его ждут. — Мой ответ — нет. Вы сами отдали мне то, что помогло увериться окончательно. Тигнари аккуратно закрывает за собой дверь и проходит мимо Азара. Солнце греет макушку, обнимает за плечи, дышит в самые уши тихим смехом, которого Тигнари больше никогда не услышит по-настоящему. Так неправильно и неполноценно. Но тоже — тепло.