а я звонко шлепаю по луже — да, это ты растёкся!

— Крошка, ну ты мог сразу попросить, тебе необязательно было вести себя так, — чвокая похабно пальцами меж ягодиц на все три фаланги до основания. — Но я понимаю, солнце, понимаю, как это сложно. — хриплым и томным для атмосферы. И оно работает — Арсений от этого тембра дрожит, скуля тихо-тихо, как прибитая каблуком мышка. Зарывается лицом в постель. Руками в галстуке по запястьям не знает куда себя деть. Уши красные, как и его задница. Он истекает из всех щелей смазкой: природной и нет. Трется болезненно о ткань брюк, пачкая их и пытаясь тщетно скрыть это. Скрыть то, как он кайфует. Кайфует от собственной беспомощности. Да так, что башка кругом идет с полной расфокусировкой и ощущением ударной дозы не самого чистого и качественного порошка, от которого сердце лупит по ребрам, пытаясь выпрыгнуть из этой клетки. Из его костей и мяса. И сам он тоже в мясо, хныкающее такое мясо, когда ему снова эти пальцы внутрь суют. Трахают ими быстро до ебаного скулежа на одной ноте, который потом фальцетно на три октавы выше от шлепка. И второго следом, чтобы жизнь медом не казалась. Впрочем, сам выбесил. При этом же сам и нарвался. И сам хотел. И Антон это знает. Трет упругие ягодицы и наклоняется ближе к уху. С его ростом — ха, достает. — Я так хочу слышать тебя, лучик, — целует в затылок и звонко шлепает ладонью. — Скажи, тебе хорошо? Арсений зарывается в себя пуще, сипит чего-то и поджимается. И вскрикивает, когда его рука за яйца хватает. Крепко, но не до боли. — Ну хорошо? Арсений кивает поспешно, своим «мгм» в положительном ключе кормя. Антон пальцами спускается ниже, окольцовывая основание течного члена. Гладит мошонку, пачкает сладким лубрикантом, размазанным по всей промежности. От влажных звуков уши закладывает, а собственный голос ощущается от третьего лица. Как знал, что изводить целый день своими выходками — босиком по острому ножу: от показательно громко поставленной тарелки на стеклянный стол до швыряния вещей — типа «на», типа «подавись». Но токсичить позволительно — особенно, когда так хочется попасться под горячую руку. Не зря же пальцы в себя тихо в ванной ножки поджав сует по расписанию, визуализируя стыдливую картинку. Экий прохвост. И картинку про анальный хвост, но это у него спрятано глубоко. В Антоновом комоде. Пока не нашел. Но еще не вечер. И год как-то не двенадцатый. Найдет. Успеет. Нюх у Шастуна на такие вещи хорош — странно, что скулящая псина тут только Арсений. — Вставай, — хлопает конечным, говорит твердо. И сразу успокаивающе трет. Аккуратненько. Арсений в тряске поднимается на локтях, прогибаясь в пояснице. Выдыхает, сипя, через рот. Сглатывает слюну. Антон тянется пальцами к волосам, другой рукой гладит по талии. Успокаивающе. Встает вместе с ним и указывает подбородком на кровать. — Раком, — твердит. Арсений отворачивает голову, но позорно для себя лезет, мнется. — Согнись, — давит на поясницу Антон, заставляя оттопырить зад. — Шире ноги. Арсений растекается. Хваленая растяжечка дает свои плоды — ну че, Утяшева, как тебе такое? Антон берет в руки черный стек; в сочетании с его тотал-блэком — неописуемо и жарко. Благо, Арсений рожей в постель. Он не торопится. Рассматривает пошло раздвинутые ноги и порнушно оттопыренную задницу, из которой вытекает по мошонке — не зря почти убил тюбик. Пялит по затянутому собственному галстуку на костлявых запястьях, пялит на спину напряженную. Красиво. Он ведет ребром шлепка по ноге, кожей о кожу теребя, сам на широких зрачках выжигает, как Арсений дрожит в коленках и дергается бедрами. Невтерпеж — че с него взять. Но дергается аккуратно — боится спалиться. Поздно метаться, не? Хотя по постели хочется. Вот когда Антон смачно шлепает под ягодицей и ведет к расщелине; вдоль по ней. Давит кожей по кольцу. — Она такая растраханная — твоя дырка, — и бьет, останавливая с нажимом. Трет. — О, как ты течешь — даже оттуда, платинка. Сам намазюкал, че бубнишь-то, сволочь? Но Арсений на это только дергается, пытаясь уйти от стека, вертит бедрами и тут же получает взамен на свое мягкое «ааах». Еще шлепком. Попов выгибается серпом. Еще трением. Арсений стонет в голос. — Не заигрывай, — вылизывая себя по губам, хрипит Антон. И пластинкой перекатывает ему яйца в мошонке, спускается по напряженному члену к головке и трет ее, пачкая кожу смазкой. Опускает, смотрит завороженно, как тонкая вязкая ниточка тянется к середине. Не думает — несет стек ко рту, облизывает, как ложку от сметаны. Смакует предэякулят на вкус — похуй, что вслепую определит. Ему нравится. — Сладкий. Хлопает. Аккуратно. До мычания. Снова трет. Натирает и натирает, стимулируя выброс предэякулята из уретры и обильное слюнотечение из арсова рта; сам наклоняется и рукой оглаживает каждую половинку задницы, тылом пальцев проходясь по всей их площади. Перевозбужденного Арсения от этого дергает; он снова ерзает коленями и пытается сбежать от ноющих прикосновений. Или хочет больше — пока не определился; понимает на отшибе сознания только то, что ему точно нужно кончить — иначе закончится он сам. — Ну не хныкай, котенок, ты же знаешь, я тут все любя, — наклоняется и целует каждую. Арсений течет пуще. Дрожит одуревши. Сам трется о шлепок головкой неосознанно. За степень его трезвости сложно судить — Антону бы в глаза заглянуть, но он уверен, что тот ноет. От дуэта перевозбуждения и стыда с добавкой собственной испорченности. Но Антону нравится. Еще бы — результат его потраченных сил. Не то чтобы он упахался — просто сложно. Потому что так и манит послать все нахрен и натянуть это тело по самые яйца и размашисто трахать, вдавливая в постель — пусть орет и дух перевести не успевает. Но все арсовы действия стоят его терпения. И все вот это. Особенно, когда надоедает играться с посторонними. Хочется самому дотронуться, вот сейчас, когда тот на экзальтации — готов дохнуть от каждого дуновения. — Как тебе нравится? — он целует ямочки на пояснице, меняя на дрожь. — Так? — пляшет языком по коже на заднице, получая платеж мурашками. — Или так? — целует бедра, щекотя до вздыбленных волосков. Арсений своим писком точного ответа не дает. — Или, — Антон двумя пальцами ведет по внутренней стороне бедер, — все-таки тут? — чертит подушечками по яйцам, только по контуру. Ненавязчиво. Чтобы Арсений поджался. — Или я опять прогадал? — летит вверх. Чуть отросшими ногтями проезжается по промежности до ануса. Попов вскидывает голову и стучит рукой по постели. — Кажется, нет. — и тянет же, тянет слова, как резину. — А если так? Раздвигает половинки. Бешено смотрит, как течет смазка. Усмехается и припадает сам к анальному кольцу. Мажет вверх-вниз, размашисто и без точной амплитуды. Арсений падает грудью на постель. Рыдает. Натурально рыдает, когда Антон по окружности кончиком, слизывая эту сладкую шоколадную. Завлекается, теребит быстро-быстро, вверх-вниз, после прислоняется и посасывает. Арсения швыряет в невменоз. Он сжимается сфинктером и спазмирует мышцами. — Блять, пожалуйста, — сбивчиво ревет, когда ему основание члена бледными пальцами пережимают. — Антооон… Рано, он понимает. И ничего уже не понимает, когда Антон язык свой внутрь пихает, меж стенок узких вылизывает круговыми. Арсений покрывается пятнами; покрывается потом, профузно стекающим со лба по лицу; стекающим по спине и блестящим при скудном свете. Антон толкается внутрь, долбит языком, обильно смачивая слюной, мешая ее с лубрикантом. Руками сжимает розоватые от шлепков бедра, фиксируя их на месте. Еще разъедется, упадет. Арсению стыдно от этого; от этих влажных хлюпающих звуков, от собственной похабности и беспомощности; в данной ситуации он ничем не управляет; целиком и полностью отдает себя Антону. От кончиков пальцев до недр серого вещества — он весь его. И даже этот разочарованный вздох, когда Шастун, отпрянув, облизывается, пялясь на покрасневший сфинктер. — Хочу видеть твое лицо, лапа, — сдохшим хрипит он и медленно тянет за галстук, развязывая руки. Переворачивает Арсения на спину, целует аккуратно ему косточки маленькие на запястьях, носом ведет по ним и губами жмется в серединку ладони: и правой, и левой. — Не больно? — тот хаотично мотает головой. Антон отпускает его руки, сам растекаясь в моменте здесь и сейчас. От картины, которую языком и пальцами расписал, смачивая вместо воды собственной слюной. Ему жарко-жарко. Жарче, чем Арсению, который вскидывает бедра и сжимает пресс прямо там, где ладонь большая ступает вдоль белой линии к реберному углу; Арсению, который дышит быстро, рвано, поверхностно и в недостатке; Арсению, который вскидывает бедра, толкаясь в жесткую ткань брюк голым членом; Арсению, который скулит от языка по соскам, по ключицам, по шее, уху, скуле; и Арсению, который не выдерживает и сам губами ловит Антоновы. Зарывается в волосы; самоотверженно целует, беспардонно врываясь в рот. Рукой хватается за шастову рубашку, подгибает ногу и выдыхает протяжно, прикрыв глаза, пока по нему променадом от губ по шее. — Сейчас, мой хороший, сейчас, терпи-терпи, ты молодец. Антон звенит пряжкой ремня, раздевается, томя — ему некуда торопиться, а раздражать трением ткани голое тело — свое и родное — нет, спасибо. И «да, пожалуйста» первым толчком, — смазки уйма, он налил еще, — таким адовым, потому что горячо, потому что узко. Потому что лицо это в зардевшем и рахристанном, по простыням размазанным, на котором морщинки мимические и испарины, на котором кроткий вздох и прикусанная губа. И слезы, слезы — от удовольствия; не боли и дискомфорта, а голимого кайфа. И вот по кайфу же, когда он так гнется, когда трется затылком о простынь, ведь Антон по яйца входит, шлепаясь и по кругу бедрами двигая — попал, пробил, забил, прямо в цель или как там по Джордану было? Он двигается. Быстро, скользко, влажно. Наполняя комнату шлепками, хлюпающими звуками, стонами собственными и чужими. Сам старается сдерживаться — хочется больше слышать. Слышать фальцет, слышать свое имя, слышать это его «блять» через пять и «ааах-а» через два, или, черт, он даже не считает, и не надо; слышать нечленораздельные звуки — для него звуки, для него оно играет и на бис. И от этого еще пуще башку взрывает ядерным грибом, зрение сбивая в дальтонизм, где только голубой да смоляной, а другие цвета меркнут, и к черту их. К черту, когда он извивается и бедрами подмахивает, орет в голос и руками пытается за шею ухватится, сам задыхается в своих слюнях и соплях, шмыгает носом и жмурит глаза, трется болезненной головкой о шастов живот и гнется пальцами рук и ног. Антон неотрывно пялится внаглую, изводя этим еще больше, сам ускоряется, учащается — толчки рваные, короткие. Они жестче, и руки на талии тоже, потому что схватить, надавить и подтянуть к себе — выгибайся. И он выгибается — смотри и наслаждайся, это ты сделал. — Бляааа, — скулит Антон откидывая голову наверх, сбегая от Арсения, который хнычет и трясется, уже почти на грани. Выходит резко, и оба разочарованно скулят. Но Антону передохнуть хочется: со всеми ударениями и на «о», и на «е», но без похабных «оуе», которые вряд ли органично улягутся на сегодняшний вечер. И оттянуть кульминацию. Хотя собственный член ему за это спасибо не скажет, как и Арсений. И ладно. Он Попова снова переворачивает. Меняет позу. От спины ему не легче — уровень выдержки: с Юлькой из девятого Б блейзер дома в комнате хлестали. Утыкается лбом. Трется. Снова входит. В этот раз бесцеремонно и на всю длину. Хватается за бедра и натягивает со всей силы, размашисто трахает, попадая по простате, а Арсений падает на грудь и сосками болезненными трется о простынь. — Быстрее, умоля-ааах-ю, — вытягиваясь на словах. Антон ускоряется. Антон руку на арсов член кладет. Сжимает, пачкается в смазке и дрочит. Пытаясь попасть в бит своих толчков. Сложно — все сбивает. И то, как Арсений его просит, распластавшись щекой по простыни; и то, как он сжимается вокруг, и от этого еще туже; и то, как самого Антона уже почти не хватает — выносите. Трупом в черном мешке — он никогда не привыкнет к этой картине. К закатанным глазам и полураскрытым векам с дрожащими ресницами, к слюнке, вытекающей из приоткрытого от удовольствия рта. Его дергает, током от кончиков до кончиков швыряет в экстаз. Антон мажется в его сперме и сам мажет его в своей. Так выходит. Не выходя. И прямо так падая, растекаясь. У него пульс в критические и дыхание сбито по всем ощущениям. Ему бы передых себе дать — пока вслушиваться, как колотится его дохлое влюблённое сердечко. И греться о тело под собой. Арсения он не придавит — тот крепкий орешек. — Ты теперь гамадрил, — мычит он в шею, облизывается. — Жёпа краснаяяя… — Выходи, приклеишься, — отвечает вяло Арсений, дергая головой. Антон междометиями разочарованными, но слушается. С хлюпом выходит, глухо выстанывая. Холодно сразу становится. Плюхается рядом, теребит ушку. Жмется ближе. — Ты посмотришь мне в глаза? — спрашивает в макушку. — Нет, — бурчит Арсений и отворачивается на другую сторону, сворачивается в кокон. Рыщет вслепую в поисках укрыться — не находит. Подрывается и трет лицо ладонью. Осматривается. Чешет голову. И хватает все-таки найденыша. Хочет прикрыться. Собственно, зачем — кто знает. — Надо помыться, — говорит Антон, притягивая к себе кокон. — Утром. — Но все опухнет, — так-то ему ведь жаловаться будут. — Мне похуй. Моя жёпа — отвали от нее, — категорично заявляет Попов. — А вот это уже за гранью фантастики, — присвистывает Антон и руку пускает под одеяло. — Хочешь, все вылижу? Тот не отвечает. Че ж там было в цитатах великих: молчание — знак согласия, да?