Neon Blue

Кейтлин Кирамман всегда была хорошей девочкой: послушной любимицей родителей, лучшей ученицей в школе и выдающейся курсанткой в полицейской академии. Годами нежась в безграничном восхищении и любви, она спала в мягчайшей постели, способной вместить несколько человек, ела сладчайшие пирожные и носила самые качественные вещи, не успевшие еще попасть на витрины магазинов, но… Ей всегда хотелось иного. Острого, опасного, головокружительного. Сначала, тайком, она взяла в руки отцовский кольт, из которого стреляла по банкам на заднем дворе их дома, справедливости ради, бывшего особняком. Затем в её нежные на первый взгляд руки попал мушкет, из которого целиться в уток во время воскресной охоты, куда её взяли, чтобы поддерживать светские беседы с ровесниками, было чертовски удобнее, чем из рогаток в детстве. Ваша дочь растет метким стрелком, восхитился один из важных отцовских коллег. Родители не стали противиться новой, как они думали, временной забаве дочери и предоставили ей личного учителя, тир и множество мишеней от картонных фигур до бегающих по местному лесу зайцев и оленей. Страсть охотиться, преследовать, ловить с годами только усиливалась, и Кейтлин безоговорочно приняла решение стать той, кто всегда сможет держать оружие в руках, но во благо; той, кто будет не страшить, а оберегать людской покой, ловя отпетых преступников. Конечно, её семье это не понравилось: ни матери, сенатору в окружном конгрессе, ни отцу, владеющему крупнейшей торговой компанией, который видел в дочери наследницу империи. Но, утешив себя мыслью, что карьерный рост возможен даже на стези борца с несправедливостью, они позволили своей девочке, чья комната была забита мягкими плюшевыми игрушками и разноцветными флакончиками духов, поступить в полицейскую академию, а за ней и поступить на службу. Кейтлин всегда любила синий цвет. Цвет неба. Моря. Свободы. Она выкрасила волосы в темно-синий, едва граничивший с оттенком предрассветной тьмы. Шум прибоя на безлюдном берегу; пустое, лишенное облаков осеннее вечернее небо — они, небо и земля, шептали о безграничных возможностях, о свободе, которая всегда казалась лежала на её ладони, но ускользала точно песок. Да, в детстве она получала то, что хотела, но с учетом, что это не противоречило родительским её интересам. Она поступила в академию, но лишь потому, что у матери был запланирован путь её восхождения до звания шерифа. Она защищала чужую свободу и отбирала её у тех, кого система считала недостойными, но первый же год службы доказал, что реальность несколько отличалась от черно-белого мира, которым её потчевали захватывающие истории долгие годы. Мать всегда предостерегала от соблазнов большого мира: пусть они и кажутся чудесными, но способны ожесточить даже самое доброе сердце. Кто же знал, что этим соблазном станет неотесанная, грубая не то бандитка, не то робингудка, на левой щеке которой зияла татуировка с римской цифрой шесть. Вай. Безудержное яркое пламя, ворвавшееся стремительно в её жизнь, подобно пожару. Упрямая лиходейка-судьба сводила их бесчисленное количество раз. Сначала когда Кейтлин была еще только стажеркой, она участвовала в допросе уголовницы, проходившей в качестве свидетельницы по новому делу, к слову, сама она на тот момент уже заканчивала отсиживать свой срок, но шла на контакт неохотно. Кейтлин до сих пор помнит тот взгляд, острый и яркий. Вай смотрела на неё как на декоративную зверюшку, никак не вписывающуюся в антураж их грязной, провонявшей потом и сигаретами допросной. Кейтлин предоставили право задать парочку вопросов — и ту первую практику она запомнит на всю жизнь. Дерзкие, провокационные ответы, не относящиеся к делу. Кейтлин отчаянно хотелось стереть нахальную ухмылочку, но она терпела, вела себя тактично, профессионально, покраснев от злости лишь тогда, когда Вай фривольно закинула ноги на стол, где лежала упаковка кексов, которые полисменша на самом деле принесла для своего напарника. — Кексики, серьезно? — дерзко спросила Вай с набитым ртом, в руке подкидывая вторую сладость. — Да вы мне устроили романтик. С такими допросами грех не нарушить парочку статей. А где шампанское, а? — В ресторане, — холодно ответила Кейтлин, про себя отсчитывая до десяти. — Оу. Так может, позовете меня на свидание, а, стажер… Кирамман? — Вай прищурила глаза, вчитываясь в крупные буквы на бейджике, а затем многозначительно выгнула бровь, облизав нижнюю пухлую губу. Кейтлин отвела взгляд — из-за острого желания повторить этот жест, чтобы узнать какими на вкус были те кексы. Встретились они вновь спустя два года. Когда Кейтлин самовольно спустилась на самое дно города, чтобы найти подозреваемого, которого полиция искала с вялым интересом. Она увидела её в захудалом клубе. На самодельном ринге, где Вай начищала рожу сопернику — жуткого вида мужику, накаченному, в татуировках на обнаженной спине. Казаться жутким он перестал, как только Вай вытерла его лицом пол, лишив передних зубов. По-хорошему ей бы испугаться и уйти, но Кейтлин, подобно мотыльку, тянуло к этому пламени. — А, кексик, ты все-таки нашла меня, чтобы пригласить на свидание, — захохотала Вай, быстро отсчитывая заработанные на ринге деньги. Её руки были перебинтованы, под бинтами на костяшках явственно проступали зубцы стилетов. Мелкие капельки пота очерчивали бицепсы. — Именно. Но на свидание втроем, — нарочито дерзко ответила Кейтлин, стараясь держаться свободно. Вай заинтриговано выгнула бровь. Удивительно, но интуиция, граничащая с безумной авантюрой, не подвела. Вай помогла найти подозреваемого: вытаскивать его пришлось из борделя, куда попасть они могли в качестве клиенток. Когда Кейтлин вспыхнула не столько удивленным возгласом, сколько ярым негодованиям: «Как? Она? Блюстительница закона? В качестве клиентки? Да в бордель?», Вай лишь пожала плечами, уже направляясь в сторону неоновой вывески с претенциозным названием «Твоя утеха», и бросила небрежное: «Не мне это надо». Утеха удалась на славу. После неловкого часа, состоящего из просмотра стриптиза сквозь пальцы, деликатной беседы «со жрицей любви» и наконец найденной мишени, которую поймать удалось легко, благодаря не вовремя спущенным для побега штанами, подозреваемого увезли в полицейской машине, оглушая округу сиреной. В тот день она получила не только важные сведения о беглом подозреваемом, но и первый оргазм, подаренный не своими пальцами. И далеко не теми, кто оставался в заточении за стенами утех. Кейтлин задержалась, чтобы отблагодарить Вай за оказанную полиции помощь, и протянула руку для дружеского рукопожатия. Но та лишь дерзко рассмеялась, назвав её наивной. Вай помогла лишь потому, что у них оказался общий враг, вот и все. Слово за слово, ухмылка за ухмылкой, и Кейтлин не успела заметить, как оказалась прижатой к кирпичной стенке, у черного входа в бордель. Вай целовалась как в последний раз — горячо, страстно, стремительно. Её язык был юрким, совсем как руки, задравшие подол синего платья, а затем спустившие с неё белье — она буквально стянула их резким выпадом ноги в тяжелых берцах, прижав те к асфальту. — Что ты делаешь, не здесь же! — Кейтлин попыталась возмутиться, разозлиться, сделать хоть что-нибудь правильное в такой ситуации, хотя внизу живота уже в предвкушении свернулась сладострастная змея. Вай лучше давались дела, нежели слова. Поэтому она ответила делом, а точнее порхающим между её ног языком. — Ты такая сладкая. Как кексик, — захихикала Вай, раздвигая половые губы пальцами и сжимая клитор губами. Она провела языком по всей щели и запустила его внутрь. У Кейтлин затряслись ноги, она едва не упала, отчаянно схватившись одной рукой за шершавый кирпич, а другой за жесткие волосы Вай, выкрашенные в огненно-красный. Не так она представляла себе начало успешной карьеры. Не опьянением паршивым вином и благовониями в борделе. Не пронзительным криком в подворотне от оргазма, до которого её довела языком бывшая уголовница. — Ого, ты так быстро. Смотрю, обстановка в борделе тебя впечатлила. Кейтлин пульсировала на её пальцах, отчаянно зажмурившись. — Ну, еще увидимся, кексик. — Глядя снизу вверх, Вай соблазнительно облизнулась, совсем как тогда в допросной, мгновение — и они вновь поравнялись. Быстрый поцелуй в губы с привкусом её экстаза и взмах рукой на прощание. Если и существовала некая хтоническая сила с великим демиургом, от скуки пишущим людские судьбы, он поставил главной целью во что бы то ни стало переплести их жизни. Они встретились вновь в ограбленном магазине, где Вай по чистой случайности оказалась не в том месте и не в то время. «Арестуйте же меня, госпожа полицейская», в дерзкой манере предложила Вай, покорно вытянув руки. Кейтлин её арестовала, сцепив наручники на запястьях, да только не в том смысле, в каком должна была. Вай пришла в восторг, удивившись, что кексик полна сюрпризов, когда Кейт приковала её наручниками к батарее в подсобке и заставила с помощью пальцев кончить с признанием. Могли ли две несовместимые стихии, пламя и океан, ужиться под одним небом? Вероятно, могли: ведь лежали же они бок о бок на крыше многоэтажки, вход в которую взломала Вай, а Кейтлин закрыла на это глаза. Ведь смотрели же они на одно небо, делясь личными историями, не осуждая, безропотно принимая. — Я ведь на самом деле ничего плохого не сделала. Просто оказалась не в то время и не в том месте. Настоящий преступник остался на свободе и процветает, у них с вашими там все повязано. А меня просто взяли в качестве подарка, чтобы статистику закрыть. А теперь вот по жизни приходится оказываться не в том месте и не в то время. Все. Билет в один конец. — Это несправедливо. Ты ведь хороший человек. Правда. Не то, что… — Не то, что коррумпированная полиция. Не то, что вся мафия, заправлявшая половиной города и отравляющая жизнь сотне таким, как Вай. От злости, от безысходности Кейтлин сжала телефон, который вибрировал от бесконечных звонков и смсок от родителей. «Где ты, с кем ты, завтра с утра ты нужна нам на официальной встрече». Вай, сев по-турецки, набросила капюшон толстовки и открыла банку пива. Сделала несколько глотков и протянула Кейтлин. Но Кирамман, тоже приняв сидячее положение, подняла свой стаканчик с латте. — Серьезно, латте вечером? Ты еще и спать ложишься небось в одиннадцать вечера, как все примерные девочки? Кейтлин сморщила нос. Вай попала в точку. — Ничего, мы это исправим. После секса под открытым небом любой захочет пивка хлебнуть. — Вай шутливо укусила её за нос, и, Кейтлин, схватив ту за шнурки от капюшона, повалила девушку на себя. — Может, нам стать супергероями? — забираясь руками под толстовку, к теплой коже, к накаченным мышцам, к округлой упругой груди, спросила Кейтлин. — Как в комиксах. Устроим дуэт, как Беэтмен и Робин, я буду пробивать ублюдков через базу, ты начищать им рожи. — Мне показалось, или кто-то сказал слово «ублюдки»? — оскалилась Вай и нежно провела тыльной стороной ладони по холодной щеке. Кейт смутилась. — И вместе закапывать их трупы? — нависая сверху, сверкая глазами, выдохнула она ей в губы, пока наконец не припала к губам в глубоком поцелуе. Вай показала ей безудержную, неограниченную свободу. Вай открыла ей двери своей квартиры — маленькой, захламленной, похожей по меркам поместья Кирамман на сарай на заднем дворе. Но в этих тесных стенах Кейтлин чувствовала себя спокойно, как на берегу моря. Они читали друг друга как книгу — неторопливо, смакуя, выделяя замысловатые цитаты и шокирующие плотвисты. Но было одно «но». Джинкс. Имя, данное не родителями, но избранное самой судьбой. Джинкс — синоним слова «хаос». Он во всём. В синих длинных косах, кончиками касающихся самой земли, точно сметающих за собой пепел. Прах, остающийся после настигнутого врасплох проклятия. В голубых глазах, вопреки их льду, искрящихся как оголенные провода. Глаза, полные гнева и веселья — несочетающихся, как лед и пламя. В злобном изгибе пухлых терракотовых губ; в цветных наклейках на разбитых коленках, наклеенных вместо пластырей; в зашнурованных пыльных берцах, оставляющих следы на каждом месте преступления; в оголенном прессе, слишком крепком для тощего, почти мальчишеского тела. Она безумна. Она опасна. Она проклятие. Девчонка с синяками под глазами, как от хронической бессонницы. Под цвет рассыпавшихся с верхних век теней. Девчонка с раскладным ножом в кармане короткой кожанки. Девчонка, кусающая нижнюю губу и нервно хихикающая собственным мыслям. Её комната — чертога чертей. Из неё доносятся вопли под звуки тяжелого рока. Мать Кейтлин, услышав бы то, что Джинкс называла музыкой, вероятно, заявила бы, что там, за дверью с табличкой «Охраняется братвой» пытают грешников в Аду. Но Кейтлин знала: так Джинкс пытала их. Чтобы Вай зашла, накричала «сделай тише» и рассерженно хлопнула дверью — музыка в колонках становилась лишь громче, отбивая тревожный ритм в барабанных перепонках. Однажды Кейтлин заглянула к ней, в очередную минуту бесполезной сентенции Вай. Не то спальня, не то мастерская. Кровать здесь и не разглядишь. Она никогда не видела Джинкс спящей. Разбросанные словно камни на пляже детальки, гвоздики, винтики. Сварочные очки. Дрели, паяльники. Жестяные игрушки. Куклы, сделанные из старых проржавевших жестянок, в человеческий рост. Космос, раскинувшийся на потолке из неоновых разноцветных звезд светильника. Колонки, выкрашенные в ярко-розовый. Одежда, разбросанная повсюду: порванные джинсы, испачканные в белой извести, висят на открытой дверце шкафа; трусики-танга лежат на полу прямо на опустошенной смятой, как таракан, банке энергетика; помады свалены в одну груду в пыльную пепельницу вместе отвертками. Вай зла. Вай в бешенстве. Но Джинкс, закончившая под крики сестры и ревущие музыку выводить черные стрелки, надевает ультрамариновый бомбер и проскакивает под её рукой, сбегает, хихикая, как заевшая пластинка злого клоуна. — Ты не можешь идти гулять в одном лифчике, — бросает ей вслед Вай. — Еще как могу, если это топ! Вай обращает взгляд к Кейтлин, словно она, третейский судья, способна решить лифчик это или топ, но Кейтлин предпочитает не вмешиваться. Прислушивается к словам песни сквозь шум и басы:

Let's blow this city to ashes

And see what Pow-Pow thinks

It's such pathetic neatness

But not for long 'cause it'll get jinxed

А затем брезгливо, на цыпочках, выскакивает из комнаты — даже запах там густой. От сварочных инструментов, от косметики, от электронных фруктовых сигарет, от удушливого клея. Они провожают Джинкс взглядом, стоя на открытом балкончике. Вай курит немодные стариковские горькие сигареты, как выразились бы Джинкс, нервно, едва отросшими ногтями скребет ржавчину с сушилки, висящей под балконом. Белая дымка струится по воздуху, растворяясь во тьме, а голос Вай, тревожный и приглушенный, вскрывает душу: «Невозможная. Бросила школу. Она на самом деле умная. Пугающе, чертовски умная. Может микроволновку смастерить из говна и палок. Но ничего не хочет. Бунтует. Считает, что от неё одни беды, а значит, нет смысла пытаться быть правильной, хорошей. Связалась не пойми с кем. Зависает в каком-то поганом притоне. Там наркотики замешаны. Шарю по её сумкам, карманам, боюсь однажды найти. Она бесится еще сильнее. Говорит, что подсядет мне назло, если продолжу лезть в её жизнь. И это не самое стремное. Она связалась с ужасным человеком. Это его дрянь — клуб и вся эта синтетика, которой «балуется» сейчас молодежь. Боже, он ей в отцы годится. Я однажды выследила их, она постоянно то висит у него на шее, то сидит у него на коленях. Я просто хочу убить его. Клянусь, однажды я просто воткну ему нож в бок». — Хочешь, я устрою рейд на его клуб? — Кейтлин пытается отшутиться. Но Вай смотрит на неё с неожиданной надеждой, предвкушением, давай, сделай это. Кейтлин знает и об этом клубе, и об этом человеке. Но… ничего не может сделать. Там монстры, реальные, а не из книжек и фильмов: коррупция, грязные деньги, связи. Все, с чем ей, рядовой, не справится в одиночку. Как бы она ни пыталась. Да и кто получит раньше в бок: наркобарон или она? Джинкс в первый же день ясно дала понять, что думает о Кейтлин. Нет, она не высказала ей этого в лицо, не закатила истерику, просто в первый же день, когда Кейтлин вышла из их квартиры, на улицу, прямо перед её носом, на её милую черную машину упала бомбочка с неоновой краской — трудно сводимой, светящейся в темноте. А с балкона, растянувшись на балюстраде, подперев щеки ладонями, улыбалось, нет, скалилось разрушение в лице этой девчонки. С самого начала Кейтлин понимала, что ей не стоит ждать романтики от Вай, всех этих слащавых, если честно, раздражающих клишированных знаков внимания: конфет, цветов, ужинов при свечах. Им ни к чему был конфетно-букетный период, они понимали чего хотят и что чувствуют друг к другу и выражали это так как умели. Кейтлин всегда выручит Вай, вытащив Джинкс, пойманную на вандализме в парке. «Между прочим, шляпа, им бы стоило заплатить мне за стрит-арт — я потратилась на краску, потратила свое время, а они меня в обезьянник!» — искренне негодовала Джинкс, загибая пальцы, пока Кейтлин, пригнув голову неугомонной девчонки, как настоящей задержанной, не затолкала её на переднее сиденье своей машины. Вай знает, как порадовать Кейтлин: будь то старенький кольт, кажется, украденный из музея десять лет назад из королевской коллекции заморской страны, или набор по уходу за огнестрельным оружием. Кейтлин знает, что Вай ненавидит овощи, а потому, когда они вместе готовят, несмотря на свою страсть к здоровому питанию старается класть как можно больше мяса в духовку. Вай лучше всех знает, как лучше делать массаж после долгого, сокрушительного преследования бандитов. Массаж расслабляющий, плавно переходящий в эротический. Но… в жизни Кейтлин все равно не обходится без подарков… которые она предпочла бы получать еще меньше, чем цветы и конфеты… Когда вечером, после тяжелого рабочего дня, она находит в своей комнате посылку, принесенную, по словам служанки, курьером, меньше всего Кейтлин ожидает, что та взорвется разноцветным облачком. Кейтлин стоит посреди комнаты, вымазанная сверкающей пылью и чихает, чувствуя во рту сладковатый привкус. На дне коробки нарисована неоновым голубым карандашом показывающая язык обезьянка. Хуже всего оказывается, когда Кейтлин в следующий раз обнаруживает на подоконнике окна разложенных в ряд разноцветных дохлых крыс, на животах которых выведены буквы, складывающиеся во фразу «для Кейтлин, с любовью» Только один человек способен на такое. Проклятая девчонка, не знающая ни стыда, ни морали, ни правил. Безграничный чистый хаос — она сносит все на своем пути со скоростью пустынной бури. После неудачной попытки познакомить родителей со своей взбалмошной girlfriend, понятия не имеющей, какой ложкой есть торт, а какой вилкой — креветки, травящей пошлые анекдоты за столом и закинувшей во время чаепития ноги на стол, встреча заканчивается внепланово собранными вещами и побегом через окно. «Это ведь так романтично, кексик, твой отец пошел за мушкетом, чтобы пристрелить меня как нечаянно забредшую собаку на ваш двор, а мы бежим через все владения навстречу любви». Когда Кейтлин переезжает к Вай, Джинкс, кажется, ставит главной целью своей жизни выжить полисменшу любыми способами. И Кейтлин не уверена, кто вернее бы устранил угрозу: отец — Вай или Джинкс — её. Кейтлин не привыкла делить вещи, еду и пространство с другими. Пропавший с утра йогурт, кажется, мистическим фокусом. В следующий раз подписывай его, кексик, советует Вай, целуя её в щеку и бросая многозначительный взгляд на пустую баночку на столе. Когда обычные люди просыпаются на работу, Джинкс приходит из того места, которое зовет своим, и успевает опустошить холодильник то ли слишком поздним ужином, то ли слишком ранним завтраком. Гели для душа, скрабы, косметику, видимо, тоже рано или поздно придется подписывать. Кейтлин не верит, что один бутылек можно израсходовать за неделю, даже если бы и Джинкс, и Вай брали его одновременно без спроса. Перед глазами всплывают картинки: скалящаяся зубастая улыбка, потрескавшиеся под терракотовой помадой губы, искры в глазах, способные разжечь пламя и её душистый вишневый гель, который струится мыльной спиралью в водосток, пока Джинкс выплясывает в ванной голышом. Ей неизвестно понятие такого заморского, чужеродного слова, как границы. Её, безумную и наглую, не останавливают даже громкие стоны. Она просто вваливается в их спальню, очень нервозная, взбудораженная и ведет как будто сама с собой беседу. Её нисколько не смущает, что старшая сестра замирает над Кейтлин, внутри которой застывает фаллоимитатор, прикрепленный к поясу на бедрах Вай. В стеснении, сбитая столку, Кейтлин тянет на себя край одеяла, чтобы прикрыть грудь, а Джинкс тем временем падает на кресло — прямо напротив кровати — закидывает ногу на ногу и начинает точить острые ногти, на которых давно облупился неоновый голубой лак. Она все болтает и болтает. Точнее негодует, жалуясь на некого Экко. Вай пытается остановить её бесконтрольный поток слов, повышает голос. Кейтлин молится, чтобы это безумие закончилось как можно скорее. От страха, адреналина и смущения внутри неё только сильнее закручивается узел удовольствия. Из-за порывистых движений Вай, пока та швыряет в Джинкс вибратором, искусственный член внутри елозит, мучительно и медленно. В конце концов она не выдерживает и кончает — в тот самый момент, когда Вай выходит из неё и прямо со сдыбленным розовым фаллосом грозно надвигается на заржавшую во весь голос Джинкс. Кейтлин хочется провалиться. Под кровать. Под пол. Этаж. Дом. Желательно в саму Преисподнюю. Синий цвет, который она так любила и ассоциировала со свободой, полетом, безудержным счастьем, превращался во все возрастающее болото — оно окружало Кейтлин, оно тянуло на дно, оно проникало через каждую щель, каждую пору. Отдаваясь на языке привкусом пепла истлевшей сигареты. Она не могла от него убежать, спрятаться. Даже в душе. Джинкс сквозь клубы пара появляется из ниоткуда, раздвинув заплесневевшую старую штору, и выкрикивает задорным тоном: — Не потереть ли тебе спинку, а, сестренка. — Джинкс, выйди! — Мне всего-то нужно взять пилинг! Оч срочно нужно! — Я сама тебе его отдам! — Кейтлин пытается закрыть штору обратно, но Джинкс, растягивая жестокую предвкушающую улыбку, не сдает позиций и все равно тянется к полке, роется долго, потягивается, точно не может ухватить длинными пальцами мокрый пластик, свободной рукой опирается о запотевшее зеркало на стене, принципиально берет снова упаковку, принадлежавшую Кейтлин. Оставляет отпечаток ладони, высовывает кончик языка и старательно рядом со своим слепком выводит сердечко. Задевает несколько раз Кейтлин, отчего та вздрагивает, пытаясь отодвинуться, взглядом скользит по её телу — оценивающим, злым. — И что моя сестра нашла в тебе. Она пытается поговорить с Вай. Решить проблему, особенно когда эта проблема носит имя проклятия в прямом и переносном смысле. — Это я виновата. — Вай горбится над узким столом, где едва помещаются два столовых прибора — третий в этом доме всегда будет лишним. — Попала не в то время, не в то место. Меня посадили в колонию для несовершеннолетних. Два года. Но когда ты брошенный подросток, а твоя сестра сидит — это целая вечность. У нас никого больше не было, удивляюсь, как её опека не забрала, все этот Силко, прибрал её к рукам, и вот последствия. Я вернулась слишком поздно. Паудер уже не было, была только Джинкс. Но она до сих пор моя сестра, как бы она себя ни называла. Вай тянется за смятой пачкой сигарет, вытаскивает одну, кончик никотиновой палочки опаляет быстрый юркий огонек из зажигалки, разрисованной красками Джинкс. — Знаешь, я очень боюсь за неё. Я пыталась показать её специалистам. У неё пограничное расстройство личности, вероятность суицида очень высокая, я в постоянном страхе, что она что-нибудь с собой сделает. Когда ей выписали таблетки, она записала прямую трансляцию, как приняла их все. Представляешь, выжрала весь пузырек транквилизаторов. Меня не было, вижу сохранённый ролик, бегом домой, ломом выламываем дверь с соседями, а она… А она просто выжрала упаковку мятных конфеток. — Вай вымученно смеется, на переносице пролегает усталая вертикальная складка. — Прикинь? Единственное, что ей грозило — слипнувшаяся жопа. Кейтлин молчит, сложив руки на столе, и смотрит на Вай расфокусированным взглядом. — Но это не значит, что каждый раз будет комедийной сценой. Она себя резала, пока я сидела. У неё все руки в шрамах. Кейтлин помнит витиеватые узоры, спрятанные за бледно-голубыми облаками. Рубцы и были настоящими татуировками, которые она высекла сама складным ножом. Может даже тем, который всегда таскала в кармане бомбера. — Ей и не нужна эта банальщина, знаешь, выход в окно или петля. Она ищет смерть креативным способом. Берется за безумные задания Силко, на которые никто в здравом уме не согласится. За парочку взрывов в городе ответственна она, поверь. Её один раз серьезно задело, думала, не выкарабкается, а она вернулась к старому — с еще большим энтузиазмом. Вай безжалостно давит окурок о пыльную пепельницу. — Она бывает даже на дороге так стоит, наклоняется вперед, точно хочет, чтобы её затянуло, раздавило, переехало. — Ты не пробовала отвести её на психотерапию? — Бесполезно. Она сама психотерапевта доведет до психушки. Кейтлин протягивает руки, сжимает ладони Вай, они закрывают глаза и застывают в уютной тишине, в покое, который скоро закончится, как только хлопнет входная дверь. Иногда Кейтлин шутит про себя, что Джинкс все равно что их ребенок, к которому они не были готовы, но от которого никогда ни при каких обстоятельствах не откажутся.

***

После работы, уставшая, мечтающая о горячем ужине и теплой ванне, Кейтлин заходит в ванную. Там в окружении розовой, голубой и белой пены лежит Джинкс. Её волосы непривычно распущены — они как огромные ядовитые змеи заполонили собой все пространство. Она поворачивает голову, оскал её в этот раз уставший, вымученный. — А, сестричка, потрешь мне спинку? — Я не буду этого делать, Джинкс, — безэмоционально отвечает Кейтлин. Она слишком устала. — Тогда я начну кричать и звать на помощь. Знаешь, стены тонкие, уверена, такая милая законопослушная полицейская, как ты, не захочет проблем? А вдруг приедут твои коллеги? — Джинкс выставляет вперед руку, складывает пальцы в пистолетик и направляет на Кейтлин. Кирамман захватывает с полки у раковины резинку, завязывает волосы в хвост, расстёгивает рукава рубашки, закатывая их до локтей и присаживается возле ванны. Джинкс вкладывает в её руку мочалку и нагибается вперед. — Когда ты врубаешь музыку, ты не думаешь о соседях, — констатирует Кейтлин, с силой проводя мочалкой по бледной спине. — Нежнее, — певуче тянет Джинкс и резко разводит руками, отчего пена расплескивается по стенам. Облака на её руках похожи на свернувшихся, дремлющих змей. Пока Кейтлин трет ей спину, ванная комната погружается в тишину. Джинкс непривычно молчит, положив голову на коленки, её волосы змеятся по воде, проступая сквозь густую пену. И тут Кейтлин не выдерживает. Она включает сентенциозную мамочку, которая устала молчать, терпеть и подыгрывать. Она просит принимать таблетки, просит ходить к психотерапевту, открыться специалисту, чей талант препарировать чужие души, если она не хочет поговорить с ними, поможет ей. У неё есть знакомый, владеет рок-баром, ищет бармена: почему бы ей не попробовать. Идеальный для неё вариант: ночь, шум, рок, безудержное веселье. — Вай не откажется от тебя. Чтобы ты ни делала. Мы не откажемся от тебя. Прекрати заставлять мир ненавидеть тебя. Джинкс сильнее сжимает коленки, сильнее прижимает к ним подбородок. Фыркает. — Смешно. Все, к чему я прикасаюсь, разрушается, вот смотри. — Она резко откидывается на бортик ванны, выбрасывает вперед ногу и сносит полку. Все — пенки, шампуни, скрабы — падает в воду. Она специально никогда не закрывала крышечки. И ванна быстро наполняется разноцветной пеной и искусственным сладким ароматом, от которого щиплет глаза. — Люди называют тебя сумасшедшим, когда ты делаешь то, на что у них никогда не хватило бы смелости. Но я не страдаю безумием. Я им наслаждаюсь! В глазах Джинкс стоят не то слезы, не то искры. Вокруг них россыпь темных теней, забившихся в мелкие морщинки. — Ты просто зажравшаяся богачка, которой захотелось экзотики, — глотая слова, выдавливает из себя Джинкс, смотря ей прямо в глаза, исподлобья, волчком. — Рано или поздно тебе надоест, адреналин сменится скукой, раздражением, а затем отвращением. Это неминуемо. Кейт молчит. Убирает мочалку. Стирает тыльной стороной предплечья взмокший лоб. — Это мы ещё посмотрим. — Заключим пари? — Джинкс вытягивает ногу, так высоко, что пена расходится, и, кажется, вот-вот покажется вершина её бедер. — Пожалуй, откажусь. — Выжав мочалку, Кейтлин кладет её обратно на полку. — Слабачка, — тянет Джинкс, высовывая язык. — Я не ребёнок, чтобы вестись на глупые провокации. Джинкс строит ей гримасу, лицо кажется театральной маской в тенях размытой косметики: теней, туши, помады — все смешалось в одно. Кейтлин в шутку черпает воды и пытается умыть её лицо. Джинкс отворачивается. — Знаешь, почему Вай встречается с тобой? Просто ты похожа на нашу маму. Вот и все. Ты — тень.

***

Когда они с Вай, укрытые пледом, в приглушенном тревожном свете смотрят кино — какой-то банальный ужастик с допотопными спецэффектами и актерской игрой, как у зубочисток — к ним на диван со спины запрыгивает Джинкс. Её появление сродни скримеру. В голубом свете, отбрасываемом телевизором, она кажется злобным, мстительным приведением. Кейтлин ближе жмётся к Вай и тянется к упаковке с соленым попкорном. Джинкс вертится, крутится, наконец юркает к ним под плед и крепко прижимается к боку Кейтлин так, что та чувствует сладкий запах энергетиков, смешавшихся с резким душком бензина. — Почему не сладкий, — канючит Джинкс, сгребая столько попкорна, сколько способен вместить её кулак. Она громко чавкает и пытается говорить с набитым ртом. Спрашивает о сюжете. Вай немного раздраженно пересказывает начало. А Кейтлин… Кейтлин чувствует, как рука, точно принадлежащая не Вай, слишком маленькая, юркая, наглая, скользит по её коленке. Она вглядывается в профиль девчонки. Та увлеченно смотрит на экран и продолжает жевать. Смотрит на Вай. Та, скрестив руки поверх пледа, ворчит, почему хозяева особняка настолько глупы, что разделились в поисках паранормального явления. Кейтлин не шевелится. Она зажата между двух сестер, меж синим и алым пламенем, и пытается понять, действительно, ли происходящее реальность, а не сценка из очередного хоррора. А может, и трагикомедии. Рука Джинкс ползет выше. Она обжигает прикосновением даже сквозь хлопчатобумажные пижамные штаны. Сон, бред, иллюзия — что угодно, но не реальность могли породить ситуацию, в которой бы рука Джинкс спустила резинку её штанов, дотронулась до мягкой ткани белья, проведя вверх-вниз, на пробу так, а затем оттянула полоску трусиков, чтобы дотронуться до её складок. Попкорн в руке Кейтлин раздавлен. Рука Джинкс с силой зажата между её ног — и Кейтлин в эту минуту не смогла бы сказать, с какой именно целью: сломать обнаглевшей девчонке руку или почувствовать её сильнее, теснее. Джинкс говорит. Все спрашивает, раздражает Вай, задавая глупые вопросы, но руку не убирает, проводит одним пальцем, двумя, толкает Кейтлин в ногу, смотрит искоса с улыбкой, как бы приговаривая «раздвинь ножки, шляпа». И Кейтлин этому порыву повинуется, совсем немного, точно случайно. Но этой случайности достаточно, чтобы пальцы, безымянный и средний, погрузились в её теплую влагу, а большой и указательный сжали клитор. Кейтлин ни жива, ни мертва. Она смотрит в одну точку, но не видит ничего из происходящего на экране: ни уродливую карикатурную голову приведения, вопящую на экране, ни реки крови, хлещущие из перерезанного стеклом горла. Странно ловить оргазм под картину, где одного из персонажей головой насаживают на гвоздь, но Кейтлин кончает с тоненьким писком, стиснув зубы. Мастурбировать подружку своей сестры во время домашнего просмотра ужастика — почему это кажется естественным, для такой безумной девчонки, как Джинкс. Вай удивленно смотрит на Кейтлин, Кирамман что-то лепечет: испугалась, ничего страшного, а рядом, словно залп выстрела, раздается безудержный хохот Джинкс.

***

— Эй, шляпа. Кейтлин откладывает книгу в сторону и хмурится. Вечер — время, когда сама она приходит с работы; время, когда двери чертогов ада открываются, выпуская на волю проклятие. Джинкс, сонная и беззащитная в своих спальных шортах и растянутой майке с изрисованным черепом, падает на диван рядом с ней. По-панибратски кладет голову ей на колени и, к удивлению Кейтлин, начинает жаловаться. — Это ужасно, шляпа. Я хотела перерезать себе горло и что-нибудь взорвать, хотя постой, немного в другом порядке, — поправляет саму себя Джинкс и бьет кулаком в раскрытую ладонь; у неё вокруг глаз растекшаяся тушь. — Но вспомнила твои слова: поговорить и все такое. Знаешь, я вчера хотела поцеловать Силко, но он сказал, что я ему как дочь. Кейтлин мысленно ставит галочку, что ей есть чем обрадовать Вай. Наркобарона можно не кастрировать, только упечь за решетку. — Но может это все из-за того, что я плохо целуюсь?! А? — Почему ты все время зовешь меня шляпой? — Кейтлин хочется соскочить с темы, а еще спросить, какого хрена несколько дней назад её рука делала в её трусах. — Ну так ты полная шляпа, шляпа, — хихикает Джинкс и переворачивается на бок. Кейтлин убирает с её лица синие пряди, выбившиеся из кос. — Я если честно не совсем понимаю, что хочу и кто мне нравится. Ну знаешь. В масштабном смысле. В гло-о-обальном. — В гло-о-обальном? — передразнивает Кейтлин. — Вот как ты поняла, что тебе нравится моя сестра? Как ты поняла, кто ты? Кажется, Кейтлин улавливает её мысль. Проблему. Дилемму. — Я и не знала, пока не встретила Вай. Может, — она делает паузу, пытается осторожно подобрать слова, точно Джинкс — накалившиеся провода, способные либо деактивировать, либо взорвать бомбу. — Просто когда целуешь любимого человека, кажется, что взлетаешь к самим небесам. Теперь хмурится Джинкс. Сжимает кулаками, смотрит на ободранные в драке костяшки. — Типа как будто тебя в небо поднимает взрыв? — Пускай будет твой вариант. — А можешь меня поцеловать? Хочу проверить нравятся ли мне девушки. Кейтлин молчит. Глядит в сторону. Откровенно не знает, что ответить. Искры летят из проводов. Грозятся сначала ударить током, а затем и вовсе убить. Синие беспокойные волны раскидывают объятья, они ждут, чтобы поднять её в бескрайнее неоновое голубое небо. Хаос смотрит на неё из-за хрустального мира разбитого взгляда. Проклятие ждет её. И Кейтлин склоняется, берет лицо Джинкс, холодное, как замерзший металл, и притрагивается к её губам. Ей кажется, если она размокнет губы, позволит дыханию разрушения проникнуть в её рот, трахею, легкие, это разрушит её изнутри — она рассыплется, оставшись грудой поверженного пепла, на котором станцует Джинкс. Несколько секунд до сработанного детонатора. Три, два, один. Кусачки перегрызают синий провод. Бомба не взрывается. И Кейтлин отстраняется, все еще чувствуя на своих губах вкус пепла и клубники. Джинкс облизывается, медленно поднимается с её колен, потягивается. Оборачивается и бросает небрежное: — Ты и правда сладкая, как кексик. — Резко вскакивает, делает несколько широких шутливых шагов, оборачивается, невинно спрятав руки за спиной. — Кстати, я не пошутила про ну, перерезать горло и взорвать что-нибудь. Ну точнее про один пункт не шутила. Кейтлин настораживается, выгибает вопросительно бровь. — Завтра можешь не выходить на работу. Через пять минут у тебя начинается бессрочный отпуск, — с этими словами она заливается зловещим залповым хохотом, выгибая из комнаты. — ЧТО! ДЖИНКС! НЕТ! Кейтлин выбегает из дома, бежит к машине, понимая, что у этой бомбы изначально было два красных провода.ㅤㅤㅤㅤㅤㅤ