Пьяная свадьба

— Мих, пошли… пошли со мной, а?.. Куда подальше… ото всех подальше… Князь берёт Горшка за руку, тянет за собой — прочь от шумной, весёлой, пьяной толпы, празднующей свадьбу одного из их общих приятелей. Сам он на неделю приехал из армии, и скоро надо уезжать снова, и совсем не хочется, и пока что об этом можно не думать… — Чего ты опять за русских классиков с кем-то споришь? Пушкин, Гоголь… Не похуй ли, а? Мишка, ну иди, иди сюда… Я же соскучился по тебе, соскучился пиздец… как приехал, так сколько ни трахаемся — всё мало… Он затаскивает Горшка в одну из пустых комнат, обхватывает руками за шею, почти виснет на нём — пьяный, счастливый, взбудораженный. У Михи опять суженные зрачки — опять вмазанный… вот зачем он?.. Вот надо оно ему… Но даже об этом Андрею не хочется думать слишком долго. Ему хорошо. Он сам нетрезв — хоть наркоты и не принимал. Им обоим хорошо. Они вместе. И пиздец хочется трахаться. — Люблю… — бормочет он, прижимается губами к губам Горшка и, скользнув языком ему в рот, лижет голые дёсна. — И я люблю… — немного с трудом ворочая языком, отзывается в перерыве между поцелуями Горшок, гладит Князя по бёдрам, перемещает руки на ягодицы. Он действительно снова вмазался сегодня героином — но ничего страшного, он ведь совсем немножко… — Похуй… похуй на классиков, на всех похуй… хотя Пушкина я, конечно, уважаю… он книги читал… вроде бы… он — наше всё… нет, Гоголь — наше всё… Князь улыбается — шально, радостно и немного пьяно. Мягко толкает Горшка ладонями в грудь, побуждая откинуться спиной на кстати оказавшийся в комнате диван. — И Пушкин, и Гоголь… А ты — ты моё всё, слышишь, Мишка?.. Самое… настоящее… — И ты… и ты — моё… моё, слышь?.. Похуй… на Гоголя, на всех — похуй… ты — моё… — Твоё… Вот похуй! На меня лучше гляди, м? Сладкий ты, Миха, хороший… — Князь забирается на Горшка верхом и ёрзает, дразнясь, притираясь пахом к паху. — Смотрю… Объездишь меня, а?.. Голова… кругом чутка… не привык… а, похуй… — Миха пробует расстегнуть на Андрее ремень и почти виновато смеётся, когда пальцы соскальзывают. — Объезжу, лежи уж… Сделаю всё сам… Не привык ты… И не надо бы… Князь быстро чмокает Горшка в губы, размыкает ремень, стягивает с себя штаны вместе с бельём, расстёгивает Михины. Снова залезает верхом, трётся об обнажённую кожу, чтобы возбудить побольше. — Не надо бы… умный больно… прямо будто этот… Пушкин… бля, сука, встаёт… Горшок прерывисто вздыхает, и Князь скользит ладонью вниз, ныряя пальцами в тёмную поросль волос. Там теплее, горячее, потому что у Мишки правда встаёт, и от этого собственное возбуждение становится сильнее. Сейчас бы припомнить, запер ли он дверь, но пофиг. Если кто и зайдёт, чего только не увидишь на пьяных свадьбах… а эта именно такая. Главное, что жених с невестой друг при друге. Мишка смотрит с таким желанием… Андрей снова целует его в губы, сладко и долго, уютно устраивая язык поверх Михиного, мягко щекоча нёбо и голые десны. Горшок поднимает руку, собираясь зачесать Князю взъерошенные светлые волосы со лба, но та падает, словно налитая свинцом. Может, не стоило… правда не стоило… наркоту?.. Вот лежит сейчас бревном, а так бы можно было перевернуть Андрея, опрокинуть, подмять под себя… Не. Почему — не стоило? Кайфово ведь. И стоит… на Князя — стоит… а что руки-ноги не слушаются — да пофиг, Андрей сам всё сделает, главное, что хрен стоит… — Тебя… тебя в армию твою… отпускать неохота… понимаешь, да?.. — он с неожиданной силой сжимает пальцами бёдра Князя, заглядывает снизу вверх ему в лицо. — Отпускать боюсь… боюсь, что тебя там кто… слышь, не давайся никому, а, Андрюха… не смей ни с кем… моё… моё ведь… В затуманенном сознании мелькает: да какое он имеет право Князю что-то указывать? Если захочет — хоть бы и с кем… всё равно — его… Но растекающийся по венам яд развязывает язык. Не смей… не смей там… ни с кем… моё… — Мих, да ты чего?.. — Андрей хмурится, вглядывается в удолбанное, но решительное лицо Горшка — всё-таки зря он снова ширку попробовал, язык вон как заплетается, а говорить-то тянет больше обычного! — накрывает его руки своими, потом обхватывает лицо, легонько встряхивает, заставляя посмотреть на себя более осмысленно. — Кому я там дамся, зачем? У меня ж ты есть, ты ж тоже… ждёшь меня, да? — Князь умалчивает, что иногда ловит на себе те самые взгляды, не откровенные, но будто прикрытые другими, обыденными, и никогда на них не отвечает. — Я ж там только дрочу… там все дрочат, Мих, на девчонок своих или на каких тёлок из журналов да кино, а я… я на тебя вот… — Андрей вдруг смущается, утыкается носом в Михину щёку, прижимается лбом ко лбу. — Я ж только тебя люблю… и хочу… Сам же знаешь, ну. Ведь знаешь… а, Мих? — Знаю… знаю, да, всё знаю… — наверное, стоило бы извиниться, но извиниться не получается. А, похуй… Андрей ведь не обижается, да? — Я… жду, ну конечно, жду… ну… с девчонкой какой могу… хотя не очень у меня с ними… но могу… но девчонки — то ж не то… ты — моё… настоящее… На самом деле, под ширкой — кайфовая всё-таки штука! — с девчонками получается даже лучше. Ну, или не лучше, а просто похуй, даже если чего не получилось. И не загоняешься ни о чём. Да и девчонкам, которые попадаются под ширкой, по большей части на всё похуй. Они там свои приходы ловят. Но об этом Князю лучше не говорить. Да и правда — похуй же на девчонок. Они… ну, классно, но — есть и есть. То, что у них, то, что между ними двумя, оно всё равно — другое. Андрей смотрит на него сверху вниз, ёрзает на бёдрах — отчего встаёт почти до боли. Какой же он, блядь, красивый — и так-то пиздец красивый, а сейчас, в мареве героина, так вообще… Но про марево героина ему лучше лишинй раз не говорить. И так вон, блядь, недовольный. Хочется сграбастать его и куда-нибудь утащить. Спрятать ото всех, чтоб не пялились. Моё, блядь, моё… — Я… — он пытается расстегнуть на Андрее рубашку, но пальцы соскальзывают, не слушаются, вот что за оказия? — я ж на тебя тоже… тоже дрочу… когда рядом нет… с тобой вон… многие хотели бы… знаю, знаю… пидоры, блядь… и со мной бы хотели… некоторые… но мы ж… не такие… не такие, как они… у нас… не так, не просто так… не потому что… лишь бы присунуть… да?.. Язык перестаёт слушаться совсем, и Горшок только жадно смотрит Князю в лицо потемневшими глазами. Ну ты же меня понимаешь, да, Андрюх? И что я хочу тебя раздеть — тоже понимаешь… — Не потому, не потому… А потому что ты — это ты… А я — это я, и мы… только мы… — шепчет Князь, снова и снова ловя губами губы Горшка, и переполняющие его чувства и желание заставляют язык заплетаться больше, чем алкоголь. — Сейчас я… — он рваными и на удивление ловкими для опьянения пальцами — вот они не путаются в самих себе! — расстёгивает свою рубашку, стаскивает, та падает куда-то возле дивана, наполовину вывернутая. Миха тут же сгребает его в объятия, лапает голую спину, скользит по позвонкам, словно проверяя, все ли на месте, не утащил ли кто парочку себе на память. — Да пусть хотят сколько влезет… ничего им не обломится… Мишка, м-м-м… — Андрей порывисто вздрагивает, прижимается теснее оттого, что Горшок впечатывается губами за ухом, жадно и горячо, — ему всегда это нравилось, и Мишка знает… — Давай, ты тоже… — он сдёргивает Михины брюки вниз, к коленям, тот приподнимается и ёрзает, помогая, Андрей снова садится верхом — теперь ещё обнаженнее, ещё горячее. — Растянешь чутка? Или мне самому?.. Горшок выдыхает, когда Князь опускается на него уже совсем без преграды, созданной одеждой, — и вместе с выдохом у него вырывается короткий хриплый стон. Блядь, когда вот так, кожей к коже… Перед глазами плывёт — самую малость, но всё же. Может, не стоило… правда не стоило?.. Да нет. Всё же пучком. Он ведь не нарк какой-нибудь. Ну, попробовал… разок… разок-другой. Ну, непривычно. Но кайфово же. И не отрубается же он сейчас. И Андрея хочет… блядь, пиздец как хочет. — Давай… а давай сам?.. — от собственных слов пересыхает во рту, но Горшок упрямо старается собрать слюну, ловит руку Князя, подносит к губам, вбирает по основание три пальца, посасывает, увлажняя. Андрей смотрит жадно, тоже невольно облизывается, грудь у него вздымается и видно, что на ней выступили капельки пота. Слизать бы… потом. — Давай сам… — голос звучит неразборчиво, Горшок снова втягивает пальцы Князя в рот, дразнит кончиком языка впадинки между ними, поглаживает ладонью тонкое запястье. Кладёт вторую руку Андрею на бедро, гладит, сжимает, с наслаждением вминая пальцы в горячую плоть. — Ты… ты порастягивайся… а я… а я посмотрю… Он откидывает голову на подушку дивана, ёрзает затылком, пытаясь поймать самый лучший обзор, и широко, предвкушающе улыбается. — Ага… — выдыхает Князь, тоже улыбается, любуется глядящим на него Михой. Красивый, красивый… И светлый, особенный. Чуть тревожит этот слегка расфокусированный взгляд, но Миха же смотрит на него, не сквозь него, и хочет… Андрей тоже хочет, встряхивает головой, отгоняя непрошенное беспокойство, гладит Миху по груди. — У тебя лучшее место в зрительном зале… В зале на одного… — он быстро целует Горшка в губы, откачивается назад. Коротко провести увлажнёнными пальцами себе между ягодиц, погрузить внутрь сначала один, затем второй… чувствовать, как лицо заливает краска оттого, что Миха это видит, а он это делает, для него, перед ним. Дыхание совсем сбивается, Князь ёрзает сильнее, потрахивая себя пальцами, готовя, накрывает руку Горшка на своём бедре, сжимает. У них вырывается обоюдный стон. — Мишка… нам эта свадьба тоже запомнится, а?.. Не только молодожёнам… — Ага… запомнится, да… навсегда запомнится… — голос Горшка звучит более хрипло, глаза темнеют совсем до чернильной черноты — и взгляд не плывёт, видится всё сейчас даже лучше, чем если бы он был чистый. Андрей такой… такой… Блядь, нет слов. Может, их нет оттого, что вмазался, а может, и вообще нет. Князь чуть приподнимается над ним, сам растягивает себя пальцами — раскрасневшийся, нетрезвый, возбуждённый и чуть смущённый, светлые волосы взлохмачены и пара прядок прилипла ко лбу. Такой красивый, искренний, открытый… такой… — Зал на одного, ага… — чуть протяжнее и неразборчивее, чем обычно, произносит Горшок, и вдруг лихорадочно шепчет, сжав руку на обнажённом бедре Андрея: — Ты же для меня, для меня только… самый красивый, самый… мой… Он умолкает и только продолжает смотреть. Андрей замирает на мгновение, вглядывается в жадно блестящие глаза, в приоткрытые губы, в это признание и одновременно требование, почти мольбу. — Для тебя, конечно, для тебя, только… Ни для кого больше… Мишка… Ну чего ты, а? А?.. Знаешь ведь… — Андрей тоже шепчет, прихватывает губами губы, подбородок, мажет по щеке, целует крепко. Вытаскивает пальцы, рвано ёрзает, придвигаясь повыше, обхватывает член Горшка, гладит, пристраивает, направляя в себя. — Давай, иди ко мне… ревнючий… — он обвивает Миху руками за шею, целует ещё, зачёсывает волосы со лба, потом снова замирает, медленно опускаясь на стоящий член, коротко застонав и прикусив губу. — Я же ни с кем… тебя жду… всё время… Чувствуешь же, что ни с кем? Да, Мих?.. Горшок сгребает его ближе к себе, жадно, нетерпеливо, подаётся бёдрами вверх, погружаясь глубже, и они оба стонут, поспешно прихватывая губы друг друга, глуша поцелуями. Михины руки облапывают, растирают худую спину, и Андрей едва не стонет в голос — так горячо от этой ласки, до самых кончиков пальцев босых ног. Князь, как всегда, понимает Миху лучше, чем он сам понимает себя — и тем более может выразить словами. Понимает эту всплеснувшуюся вдруг ревность — непонятно к кому, ко всем сразу, к тем, кто смеет кидать на него, на его Андрея, жадные взгляды… Пусть сам Андрей и никогда на них не отвечает — правда же, не отвечает. Делает вид, что не заметил, или переводит всё в шутку. Он это умеет. Тесный. Такой тесный внутри, узкий, горячий, растянутый только для одного — для него, Михи… Только для него. Как было всегда. Вот же накатило. Правда, что ли, не стоило вмазываться?.. Лезет теперь в голову… лезут. Все те, кто хотел бы сделать с Андреем то, что имеет право делать только он. Нет, конечно, они не обещали друг другу… ничего не обещали. Но всё равно — только он. Только для него. — Горячий, тесный… — это срывается с губ вслух, Князь снова целует, гладит по груди, упирается в неё ладонями, насаживаясь снова и снова. Лишние мысли ускользают, остаются только они, только то, что между ними… — Андрюх, ты… ты прости… накатило что-то… чувствую, чувствую всё… всегда чувствую… мой… хороший мой… Хочется сказать что-то ещё — ласковое, любящее, то, что теснит грудь и вязнет на языке, вырываясь вместо слов короткими хриплыми выдохами, когда Андрей размеренно опускается на его член, время от времени чуть раскачиваясь на нём. Хочется сказать… признаться… — Андрюха… — это звучит почти просяще. — Ну… ну люблю же… Горшок смотрит на Князя чуть затуманенными, но жадными и осмысленными глазами, сильнее вжимает ладони ему в спину и чуть вскидывает бёдра навстречу. — Простил уже… Даже рассердиться не успел… Забей, забудь… — Князь улыбается сквозь сбившееся дыхание, склоняется, быстро мажет губами по переносице Горшка. — Я тоже тебя люблю… Я же… с ума схожу, как о тебе думаю… сразу хочется… всего тебя хочется… М-м-м… — он негромко стонет, чуть ускоряясь, растрёпанный и раскрасневшийся. — Люблю тебя… Хорошо с тобой… чёрт, как же хорошо… — Андрей гладит Михино лицо, ерошит волосы, смотрит ласково, любяще, страстно, временами закусывая губы, невольно сжимая Миху в себе крепче. — И с тобой… бля, и с тобой тоже… как никогда… как ни с кем… О том, как может быть с кем-то другим — во всяком случае, с парнем, — Миха не знает и не хочет знать. Есть, конечно, те, кто был бы не против, с ним тоже, не только с Князем, — и когда он под кайфом, как сейчас… Под кайфом иногда бывает всё равно. Это он уже успел понять. Но у него есть его Андрюха, его Князь. Даже сейчас, когда он, Миха, под кайфом. И с Князем — никогда не потому что всё равно, с кем. С ним — потому что хочется только с ним и ни с кем другим. Горшок лапает бёдра и ягодицы Князя, тянет на себя, заставляя насаживаться сильнее. Жадно смотрит в лицо — как приятно на него смотреть, всегда приятно, а сейчас всё вокруг будто чётче, и Андрей ещё красивее, и дальше всё будет только лучше… И как же с ним… в нём… …как же хорошо… — Мишка, Мишенька… — полустонет-полувыдыхает Князь, прижимается к нему теснее, ловит взгляд карих глаз. Страсть всё больше замещает алкоголь в крови, он приправляет её, но не вытесняет, она поджигает сильнее, заставляет ритмичнее двигать бёдрами, ёрзать, прильнув к Михиной груди, покрывать поцелуями лицо, прихватывать губами подбородок. — Мы никогда… мы же никогда не расцепимся, да?.. Слышишь?.. Ни за что… — нашло что-то спьяну, смутное, безотчётное, и слова сами вырвались, проскользнули в поцелуй, покалывают у Горшка на языке. Князь слизывает их, разглаживает, сжимает Михины плечи худыми пальцами. — Мишка… глупости болтаю… хороший… Давай вместе, давай?.. — Давай… да, да, давай… — хрипло шепчет Горшок, ловит губы Князя своими, перемещает ладони ему на спину — кажущуюся под руками такой узкой, такой хрупкой… — Да… да, не расцепимся, конечно… ты чё?.. Мы… вот как раскрутимся, слышь… мы дом загородный купим… большой… для всей группы… чтоб не мешать никому… коммуной жить… бухать, творить… только мы и музыка… Сейчас ему и в голову не приходит, что рано или поздно они все могут захотеть жениться, обзавестись отдельными семьями… отдельными домами. Не жить никакой коммуной. Впрочем, пока что это не приходит в голову никому из группы. И идея загородной коммуны кажется офигенной всем, кому он о ней рассказывал. Конечно, чтобы и девчонок туда на попойки приглашать (о девчонках первым заговорил Балу), а так всё зашибись. Ну, собственно, и девчонок приглашать, да. Горшок согласен — так даже лучше. Несмотря на то, что где-то у него внутри подростковое стеснение перед девчонками осталось. — А мы с тобой… Андрюх, слышь… мы с тобой — вообще всегда вместе… всегда… а, бля… Движения Князя — и собственные полуосознанные вскидывания бёдер навстречу — наконец доводят его до края. Горшок стонет, жмурится — под кайфом оргазм получается почти болезненным, — и начинает выплёскиваться в тесный жар тела Князя, снова опустив руки ему на ягодицы и впившись в них пальцами. — Да, я с тобой… Мы с тобой… всегда будем, хочу всегда… И дом… и у нас своя комната, да?.. И музыка… и ты… Люблю, Мишка… — рвано, громче, чем следовало бы, выдыхает, почти вскрикивает Князь, когда внутрь плескается горячее и дрожь Горшка передаётся и ему. Какие-то секунды они оба мучительно дрожат, а потом Миха обхватывает Андрея за шею одной рукой, прижимает к себе, то ли желая заглушить этот вскрик, то ли просто чтобы ощутить ближе. Андрей распластывается на нём, не разъединяясь, грудью к груди, прильнув щекой к плечу, и наконец тоже изливается, спрятав лицо в тепле Михиного тела, вдохнув родной запах большим глотком. — Да… да, — дыхание всё ещё неровное — то ли после траха, то ли от смешавшейся с кровью наркоты. — Своя комната, конечно… и музыка, и мы, и все… и вместе, всегда… Горшок бормочет эти слова Князю в ухо, щекоча тёплым дыханием, — горячо, искренне, полубессознательно. Он видит его сейчас — их загородный дом, их офигенную коммуну… общее светлое будущее — вот оно, вот, вот… Глючится? От герыча? Нет, нет, это правда, так будет, так всё и будет… уже почти есть, почти сейчас… Не хочется расцепляться. Совсем. Вот просто не разъединять тела, вдыхать запах Андрея — волос, кожи, пота, дешёвого одеколона, сигарет и алкоголя, — обнимать его, гладить по спине и чувствовать, как остывает и подсыхает на животе лужица спермы. Спермы Князя — его, его, только его Князя. Только Михиного. Но расцепляться надо. Они пока ещё не в своей идеальной коммуне, не в своём таком близком — сейчас, под кайфом, совсем-совсем близком — счастливом будущем. И чтобы их так нашли… лучше не надо. — Андрюх… — Горшок мажет губами Князю по виску, и когда тот приподнимает голову, обхватывает лицо обеими ладонями, покрывает быстрыми, горячими, беспорядочными поцелуями. — Пошли… да? Князь неохотно кивает и — тоже не хочет расцепляться — долго и глубоко целует в губы. Они неохотно скатываются с дивана, помогают друг другу одеться. Заправиться получилось не особо, но никто же не будет смотреть, верно? — Пойдём… Миха приобнимает Андрея за талию, и тот тут же прижимается к нему боком. Никто же не будет обращать внимание на объятие двух подвыпивших друзей? А даже если и будет. Сейчас всё так похуй… настолько похуй. Настолько хорошо. Они выходят из комнаты и снова окунаются в общее шумное веселье. Из тихой гавани для двоих — в бурное море. Наша загородная коммуна. Музыка. Попойки. У нас всё это будет. Обязательно будет, Андрюха…