Lost my breath

Удушье снова сковывает огненными руками, пытаясь отыскать приближение смерти в закрытых веках. Дыхание опять прерывается. Раз… Два… Три… Так не хочется брать ингалятор. Кажется, ночью умирать спокойнее. Последние всхлипы услышат лишь стены. Но чёртова рука рефлекторно нашаривает ингалятор на тумбочке. Он пытается сопротивляться привычке, не подносить его ко рту. Однако приходится. Приходится, потому что он слишком много на себя взял. Запись альбома, тур через две недели. В конце концов, родителей подвести не хочется. Хотя какая разница — они же никогда его не любили. Совесть продолжает грызть уставший разум, в то время как тело может наконец глубоко вдохнуть. «Ну и зачем было себя спасать?» — зудит в голове. К одной мысли-пчёлке вскоре присоединяются другие, и вот уже целый рой не даёт не то, что заснуть, даже глаза открыть. Он пытается спрятаться. Опять. Пытается. Спрятаться. Закрывает уши ладонями, зажмуривается, садится и мотает головой в попытке избавиться от назойливого жужжания. Не выйдет. Пока на свете живёт Луи Томлинсон, ничего у него не выйдет. Ни спрятаться, ни убежать. Разбить голову об асфальт? Не поможет. Лечь в психушку и жить под транквилизаторами? Нет. Накуриться или напиться до рвоты и обморока? Станет только хуже. Пока жив Луи Томлинсон, живы и воспоминания. А у них очень острые ножи. Каждый божий день, каждую ночь они пронзают его — тихо, медленно, чтобы сильнее мучался. Начинается всё безобидно: в памяти всплывают тёплые глаза с морщинками, похожими на лучи солнца, руки с небольшими мозолями на кончиках пальцев, спокойный голос. Затем становится хуже: вспоминается знакомство, первый поцелуй — самые важные моменты. Память, как водоворот, засасывает его раз за разом, а после выбрасывает на берег, словно бездомного котёнка, который уже отчаялся ещё раз увидеть небо. Жизнь давно превратилась в замкнутый круг: утро — мысли о Луи, день — мысли о Луи, вечер — мысли о чёртовом Луи, ночь — скупые слёзы, переходящие в рыдания, борьба за жизнь — или за смерть? — уже не важно. «Надоело. Честное слово, надоело». Ему стоит огромных усилий, чтобы открыть глаза и убрать руки с ушей. Ингалятор давно затерялся в складках одеяла. Он нашаривает телефон, открывает мессенджер. Сообщение давно сформировалось в голове, но сквозь жужжание и круговерть мысли, даже сто раз передуманные, обрамляются в слова с трудом. «Прощай, своих слов обратно можешь не брать. С лю болью, Гарри» Откуда-то берутся последние силы. «Снотворное на кухне, снотворное на кухне, снотворное на кухне», — бьёт набатом, перебивая пчёл. Он плетётся туда, словно зомби, сыпет в рот сразу кучу, запивает, разбрызгивая воду — уже плевать. Также тихо идёт обратно, ложится. В квартире остаётся только эхо…