Русалочка моя...

Я не знаю, суждено ли этим записям попасть в чьи-то заботливые руки. Намеренно не собираюсь никому говорить о них — даже Димке. Пусть всё решат Высшие Силы. Суждено этой тетрадке быть найденной и прочитанной — значит, так и будет. А нет — значит, нет. Так и пролежит она, спрятанная здесь, — на чердаке, где я отдыхаю ото всех и всего. Нет здесь ни ноутбука, ни телефона — ничего, что могло бы протянуть хоть одну ниточку от людей ко мне. Я нуждаюсь в отдыхе от них. От злых и добрых, глупых и умных, старых и малых… Написано в Великой Книге, что Бог не дает человеку испытаний тяжелее, чем он может вынести. Но те, что выпали на мою долю, слишком часто казались мне нестерпимыми… Поймет меня лишь тот, кому доводилось несколько лет подряд править воюющей страной. Страной, защищающейся от дикой, безжалостной вражьей орды… А кто не поймет — может считать себя счастливым. Но не будет здесь ни одного слова о войне. Обо всех полных ужаса событиях, последствия которых я видел своими глазами… Нет. Записать я решил совсем другую историю. Ту, что случилась со мной долгие годы тому назад — еще до того, как я впервые принял участие в президентских выборах. В то время — как понимаю я сейчас, счастливое и беззаботное для меня время — дни мои были наполнены трудом. Неустанным, но милым моему сердцу трудом — преподаванием истории в самой обычной средней школе. Было мне тогда всего-навсего тридцать четыре года. Многого, очень многого не понимал я тогда в жизни. Хотя, помня всем известную пословицу «век живи — век учись» (у нее есть еще продолжение — «дураком помрешь», но оптимизм всегда был моим верным спутником), я вечерами читал и перечитывал философские труды великих античных мудрецов — например, Плутарха. И часто так и засыпал — не выпуская книгу из рук… Но я отвлекся. Началась эта история, если я правильно помню, в марте — после весенних каникул. В класс зашла Раиса Андреевна, наш директор, и представила нам новую ученицу одиннадцатого класса — Мирославу Мироненко. Мол, ее мама приобрела жилье в нашем районе… В общем, ничего необычного. На первый взгляд… Мирослава была худой, с заплетенными в тугую толстую косу золотистыми волосами. Этот нежный, но вместе с тем яркий оттенок напоминал сияние первых солнечных лучей, которые заглядывали в мое окно в ясную погоду. А глаза, как я потом разглядел, могли менять цвет — от тускло-серого до небесно-синего. Так меняет вслед за небом оттенки море или река. Но, вспоминая это удивительное создание, я думаю прежде всего о нашей с ней Речке… Однако не буду забегать вперед. Необычное в Мирославе я замечал постепенно. И это всё больше и больше беспокоило меня. Заставляло сердце сжиматься от боли — будто сам я мучился так тяжко, как эта тихая хрупкая девочка. Отношения с одноклассниками у нее никак не складывались — хотя не было среди этих ребят и девчат малолетних уродцев, которые получают удовольствие, издеваясь над какой-нибудь несчастной «белой вороной». Просто Мирослава вела себя так, будто ей в буквальном смысле тяжело дышать среди них. На ее лице — не-по детски серьезном и отрешенном — иногда можно было заметить такую боль, что я не раз спрашивал, не плохо ли ей. Но она лишь молча качала головой. И стискивала зубы — как я был уверен, терпя, заталкивая боль внутрь себя. С устными ответами у нее всегда было плохо — как я узнал от ее одноклассников, не только на моих уроках. На моих, говорили они, было даже лучше. А на математике, например, спросят ее что-то — она встанет и молчит. А математичка, не особенной доброты и красоты женщина, бесится. Не понимает, что девочка ее просто боится… Да, я не сразу, но понял это. Дело в страхе. Каком-то диком, беспредельном страхе перед людьми… Вот поэтому я не пытался, как говорится, клещами вытягивать из Мирославы ответы. И никогда не ставил плохих оценок. Самостоятельные пишет хорошо — и ладно. Может, и на «отлично» в четверти ее вытяну. Вижу же — старается. И по другим предметам, говорили одноклассники, тоже. Когда пришло настоящее весеннее — можно даже сказать, летнее — тепло, то уж все заметили за Мирославой нечто необычное — точнее, вовсе из ряда вон выходящее. Все мальчики и девочки давно уже подставляли жаркому майскому солнцу обнаженные — хотя бы до локтя — руки. А кое-какие девицы (хотя… девицы ли?) и вовсе кокетливо поводили голыми плечами, за что на них орала, как всегда, Раиса Андреевна. Но Мирослава как ходила на уроки в плотных, наглухо закрытых платьях ниже колен, так и продолжала ходить. И это при том, что я тогда уже понимал: одежда причиняет ей боль. Она так часто морщится и стискивает зубы просто оттого, что вынуждена носить эти платья… Но почему сейчас, в мае, не сменит эту одежду на более легкую? На этот вопрос я не находил ответа. До того самого дня…