Русалочка моя...

И правда — начали мы с моей русалочкой жить и не тужить… Но это был далеко не конец нашей с ней Сказки. И сейчас — как же я на это надеюсь! — Сказка всё еще не закончилась. Скоро я узнаю, не напрасно ли надеялся… Но лучше не буду забегать вперед. Я сдержал обещание — не отлучался больше так надолго. Иногда ездил к родственникам — рассказывал, как мы с Мирославой живем. И всякий раз говорил, что лучше повременить со знакомством. Ну, а к нам время от времени приезжал Маматов. И всякий раз видел, что Мирослава оживает, расцветает всё сильнее и сильнее. Становится всё больше похожей на нормального человека. Или… на нормальную русалку. В пруду она проводила по нескольку часов в день. С головой не ныряла — ей мешал какой-то непонятный страх. Но и без пребывания в воде она не могла — точно так же, как без моих прикосновений и поцелуев. Поэтому вода всегда доходила ей лишь до плеч. Сначала было так: Мирослава говорила мне, что идет к пруду, и я туда — то есть за дом — носа не казал. Но потом она призналась, что ей хорошо там, в воде, но в то же время мучает тоска по мне. И мы кое-что придумали… Я начал ходить к пруду вместе с нею. Всякий раз ложился на мягкую, нагретую щедрым летним солнцем траву и завязывал глаза темной тряпицей. А моя русалочка сбрасывала сарафан и заходила в воду. Но сидела там не просто так, а читала мне вслух какую-нибудь сказку. Сколько мы там, у пруда, провели счастливых часов… Сколько книг она мне вот так прочла вслух… Больше всего она полюбила «Хроники Нарнии» Клайва Льюиса. И немудрено: как же не полюбить мир, где люди живут бок о бок со сказочными существами — нимфами, фавнами, духами леса и воды… А добрый сказочный лес полон говорящих животных и птиц… Вот где было бы для моей русалочки раздолье. Не то что в этом озверелом мире, где, что неудивительно, нет места чудесам. Нет места Сказке… Если честно, я иногда засыпал вот так — закрыв глаза темной тканью и слушая мягкий, напевный голос Мирославы. А когда просыпался — она, уже одетая, всегда сидела на траве рядом со мной. И, осторожно сняв с меня повязку, гладила мне лицо чудесными нежными пальчиками. А потом я садился и прижимал ее к сердцу — не очень крепко, чтобы она не боялась. И моя русалочка замирала от счастья. От счастья, о котором невозможно рассказать словами. Кто десятками лет не знал прикосновений родного человека — тот поймет ее. А кому посчастливилось дарить эти прикосновения прошедшему через ад на земле существу — тот поймет, что чувствовал тогда я. Слова тут бессильны. Медленно, очень медленно страх перед прикосновениями мужчины оставлял мою девочку. Девочку с телом, обезображенным страшными шрамами. И с душой, которую столько лет покрывали шрамы еще более жуткие… Но я делал всё, чтобы они постепенно исчезали. Первые два месяца мне было сравнительно легко. Мирославу я видел одетой — хоть и очень легко, но всё же… И прикасаться к ней она позволяла только… в общем, как прикасаются к маленькому ребенку. Постепенно я смог поглаживать ее обнаженные руки, не опасаясь, что она будет бояться. Иногда прижимался губами к ее губам — но ненадолго. Без ненужного, как я чувствовал сердцем, напора. А иногда нежно целовал хрупкое белоснежное плечо. И она не вздрагивала от страха. А глаза наполнялись сказочной небесной синевой… Но вот наступил день, который положил начало одному из самых тяжких моих испытаний… Да, если кто-то будет читать эти строки, удивится: все знают, через что я прошел годы спустя. Какой страшный груз лег на мои плечи и чуть было не раздавил меня… Но тот месяц тоже был тяжким. Ибо я точно так же балансировал на тонюсенькой грани, каждый миг рискуя свалиться в пропасть, из которой уже не выбрался бы. Так вот, однажды я, как иногда это бывало, заснул, слушая, как Мирослава читает мне вслух. А когда проснулся — она, как обычно, тут же сняла с меня повязку. Платья на ней не было… Тоненькие ласковые пальчики, как всегда, погладили мне щеки. Но в глазах не светилась безмятежная сказочная синева. Они были то тревожно-серыми, то пронзительно-голубыми. Будто весеннее небо в неспокойную погоду. Как тогда, в марте… — Погладь меня… — чуть слышно прошептала она. — Обними меня… Может, страх наконец оставит меня. И я подумал, что желание сдерживать уже не нужно. И обнял свою обнаженную русалочку… Тогда я впервые понял, что спина у нее чистая — без шрамов. Видно, в тот полный ужаса день она лежала на спине, когда он… Наконец-то я смог сделать то, чего мне хотелось с самого начала. Расцеловать каждый ее шрам… Хотя нет — еще не каждый. Покрыв поцелуями, согрев прикосновениями грудь и живот моей девочки, я коснулся было ее стройного, также обезображенного шрамами бедра… но тут же отдернул руку. Страх еще не ушел… Мирослава, почувствовав прикосновение моей руки столь близко от самой сокровенной тайны ее тела, содрогнулась. Вмиг сжалась в дрожащий комочек, обняв свои колени так крепко, что побелели руки… — Не бойся… — прошептал я, глядя в широко раскрытые темно-серые глаза. — Не бойся, Миронечка… Доверься мне. Не отшатывайся… Просто доверься, и всё будет хорошо. До крови закусив губу, чтобы хоть как-то приглушить уже накрывшее меня, стремящееся отнять разум и чувства желание, я придвинулся к Мирославе и неловкими движениями завязал ей глаза. И она не отшатнулась от меня… Путаясь в одежде и шепотом ругаясь, я разделся догола и окунулся в пруд. Хвала Небесам, вода оказалась даже не прохладная, а бодряще-холодная. Видно, здесь бил из-под земли источник. — Миронечка, можешь снять повязку, — сказал я, когда стало немного легче. — Одевайся и иди в дом — я скоро приду. Ничего не бойся. Всё хорошо… Когда она сделала всё, как я попросил, мне потребовалось еще немало времени, чтобы прийти в себя. Выбравшись наконец из спасительной холодной воды, я стал делать все физические упражнения, которые только знал. Отжимания, приседания, наклоны… Такая активная зарядка не только согрела меня, прогнав нависшую надо мной угрозу серьезно простыть, но и вымотала так, что желание улетучилось без следа. Вот теперь можно было вернуться в дом и успокоить бедняжку Мирославу…

* * *

Так мы и прожили тот месяц. Придем к нашему пруду, разденемся до пояса (то есть я до пояса, а она догола) и сидим на берегу, обнявшись и нежно поглаживая друг другу спину… А потом начиналось самое сладостное — для Мирославы. И самое тяжкое — для меня. Моя русалочка теперь не только позволяла мне покрывать осторожными, полными нежности поцелуями всё ее тело выше пояса. Она возвращала всю мою ласку мне. Сторицей возвращала… Никогда прежде не знал я столь трепетных женских прикосновений. Никто никогда не относился к моему телу как к величайшему в мире сокровищу… Нет таких слов, чтобы передать всю ласку, с которой моя девочка осыпала поцелуями каждый сантиметр моей кожи. А когда она с бесконечной доверчивостью прижималась грудью к моей груди, я чувствовал ее стремление… перелить в мою душу свою нежность. Перелить вместе со слезами, которые, скатываясь из искрящихся синевой глаз, капали на грудь. И словно растворялись во мне. Мирослава, конечно же, понимала — насколько вообще женщина может в этом смысле понять мужчину, — как тяжело приходилось мне. Будь на то ее воля, мы с ней зашли бы в тупик. Но я, чувствуя, что душой моя русалочка уже намертво прикипела ко мне и отчаянно хочет преодолеть страх перед слиянием тел, сам настаивал на том, чтобы она ласкала меня. Повторялось это, правда, не каждый день, но часто. Через день или через два… И каждый раз, возвращаясь после зарядки и водных процедур в дом, я был уверен, что делаю всё правильно. Что не может моя девочка без меня, без этих бесценных минут счастья для нее. И для меня тоже… Как бы ни было мне тогда трудно — оно того стоило. Я возвращал ее к жизни. И взамен получал от нее самое удивительное, самое чудесное, что только может получить мужчина от женщины. Прикосновения бесконечно ласковых тоненьких пальчиков и сладких как мед губ, которые до меня никто не целовал… Не было… и не будет… конца ее нежности. Будто не шестнадцать лет, а целые тысячелетия копилась она, эта нежность, в дивном хрупком теле. В теле, которое даже безобразные шрамы не смогли по-настоящему изуродовать.

* * *

В конце августа темнеть стало, как и положено, гораздо раньше. Поэтому про тот незабываемый вечер — когда Мирослава, как всегда, ушла в дом, а я стал прогонять далеко-далеко животный инстинкт продолжения рода, который пока что не нужен был ни мне, ни ей — можно было уже сказать «ночь». Так вот, в ту ночь произошло нечто поистине удивительное. То, после чего я поверил, что в этом мире всё же есть место для Сказки…