Нежность благоухающей глицинии

Минхо любит цветы. До восхищённых мотыльков в душе видит красоту даже в самом мелком и ничем не примечательном. Пусть это будет луговая горечавка, садовый гибискус или кустарник дикорастущих роз. Не имеет значения, будь это пышный букет ценником в сто двадцать тысяч вон или простенький презент бело-розовых космей. Они все такие разные, и в этом и есть их индивидуальная красота. Джисон часто сравнивает Минхо с прекрасной глицинией. Говорит, что он такое же необычайно хрупкое и нежное создание от природы. Когда Минхо услышал эти слова впервые, то его ушатом ледяной воды окатило. Он хрупкий и нежный? Серьёзно? Он поправил Джисона тогда, комментируя, что если и является растением, то точно шипастой розой. Джисон отрицать не стал, но формулировку слегка видоизменил. Хоть шипы на её лозе и присутствуют, вид роскошного бутона нисколечки не портят. Колючки ведь не просто так оплели цветок. Иначе нерадивые сумели бы сорвать да загубить его неземную красоту, поэтому можно ли вообще считать это недостатком? И если большинство боится прорваться сквозь тропу колючей лозы в надежде хотя бы просто увидеть неземное соцветие, то Джисон, как наивная бабочка, настойчиво летит к нему. Зачарованно, даже не тревожась, что крылышки-то не из стали сделаны. Однажды Джисон подкорректировал, что в букете всегда найдётся цветок, который в твоих глазах будет отражаться по-особенному, не так, как другие. И, казалось бы, почему, если все розы вроде одинаковые, даже цветом не различаются. Минхо не часто дарили цветы за всю его жизнь, но его истинный подарил ему целый ботанический сад, вызывающий внутри омеги глянцевые мазки красок восторга. И сердце Минхо раскрывается, как бутон, опьяняя своим восхитительным ароматом; восхищая нежностью хрупких лепестков. Обворожительная глициния, постоянно меняющая свою естественную расцветку, как это делает хамелеон. Вот Джисон кормит его кусочком лакомой пиццы со своих рук, тепло улыбаясь и смотря на омегу, как на редчайшую драгоценность. А Минхо, тем временем, сидя маленьким котёнком на его коленях, с воодушевлением делится своими эмоциями; рассказывает, что смог придумать идеальную связку хореографических движений, завершающих танец. Альфа мягко просит его показать ему, и Минхо показывает. Демонстрирует и нарадоваться не может, когда Хан говорит о том, как это бесподобно-восхитительно. И Минхо от искренней похвалы счастьем лучится. Тогда соцветия его глицинии приобретают размытые оттенки лимонно-желтого с лазуритом, украшающим лепестки по краям. А вот Джисон играет с ним, пытается поймать шаловливого котёнка, чтобы шутливо устроить ему взбучку за то, что тот не постыдился разбудить Хана в шесть утра своими приставаниями, просящими о внимании и ласке к себе. Минхо медленно обходит кровать, двигаясь в левую сторону, и тут же меняет направление на противоположное, когда Джисон его действия отзеркаливает. Заливается смехом, являя свою обаятельную улыбку, стоит Джисону схватить его и, повалив на постель, начать разбрасывать щекочущие поцелуи по его лицу да шее, приговаривая, какой он всё-таки озорной и непослушный мальчик. А глициния Минхо плавно окрашивается медовыми реками радостной забавы. Тут они с Джисоном неспешно гуляют по скверу, обсуждая всё на свете и ни на миг не умолкая. Однако же альфа прерывает разговор сразу же, стоит Минхо умилительно чихнуть и начать ладони потирать от утреннего ноябрьского холода. И Джисон сразу же передаёт свой стаканчик с бодрящим кофе ему с просьбой подержать, тогда как сам поправляет его шарф да застегивает куртку до конца, заботливо прикрывая горло омеги. Забирает стаканчик из его холодных ладоней и просит руку в карман спрятать, пока другую сам берёт в свою ладонь и пальцы в крепкий замок переплетает да укрывает их сплетенные руки в кармане собственной куртки. Ласково целует Минхо в порозовевший от мороза носик и невозмутимо возобновляет их разговор тогда, как Минхо в прострации даже его не слушает. Не слышит. Его глициния румянцем нежно-розовым покрывается. Здесь красочные кадры, запечатлеющие картину их любви в более интимной обстановке, на алых простынях, где Минхо задыхается от чувств. Задыхается от глубоких фрикций, задевающих все его нервные окончания и посылающие по телу разряды электрического тока, пока Джисон целует его, нашёптывая, какой он прекрасный и как сильно, до хрипоты, он его любит. Глициния Минхо красной страстью туманит разум. Минхо цветёт ярко и насыщенно, несмотря на то, сколько грязных сорняков его окружают. Потому что в какой бы грязи не рос цветок, у хорошего садовника и сорняк зацвести сумеет, в то время как у кого-то редчайший сорт розы погибнуть может. И Минхо впервые хочет сиять для кого-то, а не для себя. Для него. Хочет весь мир альфе подарить, как тот подарил ему целую галактику. Минхо и не нужны, в общем-то, дорогие подарки, которыми Джисон его одаривает, не нужны ему и огромные букеты, пусть он и питает к ним безграничную любовь. Он просто желает, чтобы этот блеск в глазах Джисона, когда он смотрит на него, никогда не терял своих сияющих переливов. Минхо неизмеримо счастлив моментам, когда Джисон прижимает его к себе так крепко, словно он — всё, что у него есть. И не важно, что у самого окружение немаленькое, есть много тех, кто был бы непрочь завладеть его вниманием, расстилаясь перед ним красной ковровой дорожкой. А он смотрит на Минхо и шепчет, что жить без него не хочет. Может, но не хочет. И Минхо дышать забывает. Сердце так чрезмерно щемит, и непонятно от чего. То ли от нескончаемого счастья, то ли от лёгкой боли. Минхо не знает, какого цвета счастье. Быть может, оно такого же отлива индиго, как сапфир, тайно отражающий небо в ту ночь, когда они с Джисоном разгуливали по мостовой. Минхо сказал тогда, что ему нравится одна из тех звёзд, усыпанных крошечными точками на небе. Она не привлекала к себе внимание большим размером, как Бетельгейзе, и не горела так выразительно ясно, как Сириус, но отчего-то магнитом притягивала к себе. И Джисон с Минхо согласился. Подтвердил, что она сияет по-особенному, краше иных, пока заправлял ему прядку русых волос за ухо, смотря на его профиль сбоку такими же горящими глазами, какими Минхо смотрел на звёздные небеса. Большинство людей выберут луну, потому что она одна, такой больше нет подобных, нет других вариантов. Она прекрасно смотрелась бы в уникальной коллекции, как некое достижение, о котором можно хвастаться другим. Джисон же из тысячи звёзд выберет одну единственную. Среди многообразия вариантов отыщет ту самую, и это будет гораздо сложнее. Высмотреть из миллиона ту, чей свет спрятан внутри, казалось бы, обычной оболочки. Быть может, счастье выглядит как ярчайший янтарь лета, слепящего в глаза улыбкой лучей солнца. Такой же счастливой, как Минхо, когда они с Джисоном игриво обрызгивали друг друга в водах Тихого океана на островах Фиджи, а после нежно целовались, не сдерживая полуулыбок. Или возможно, счастье переливается радужным колоритом и не имеет своей конкретной ноты, но для Минхо оно такое же, как согревающий тело зимой горячий шоколад, такой же густой и ароматно-сладкий, и такой же, как... Как его тёмно-карие глаза.

𑁍

Смятый шёлк персиковых простыней и лепестки разбросанных по апартаментам бело-красных роз. Минхо, по-кошачьи выгибающийся в спине и издающий сладкий стон наслаждения. Джисон шумно выдыхает, смотря на своего омегу снизу вверх. Чувствует, что его член внутри влажного жара Минхо только твёрже становится. Хотя куда твёрже, если эрекция и без того каменная? У Минхо взгляд полурасфокусирован и нижняя губа прикушена, пока его грудная клетка в быстром темпе вздымается и опадает; бёдра медленно приподнимаются и с хлюпом опускаются обратно на напряжённый член. — Котёнок, ты даже не представляешь, насколько красив в позе наездника. Так идеально смотришься на моём члене, будто он только для тебя и был создан, — Джисон завороженно переводит взгляд на место слияния их тел, на собственный стояк, пропадающий в смущающе хлюпающей дырочке. Обращает внимание на застонавшего от его пошлого комментария Минхо, что, опираясь о пресс альфы ладонями, пытается ускорить движения, но бедра подрагивают и слушаться совсем не хотят. Минхо знает то, как он чертовски красив верхом на своём альфе. Знает, потому что Джисон говорит ему об этом постоянно и что бы он ни делал. Даже если Минхо будет просто стоять и глупо хлопать своими миндалевидными глазёнками, обрамлёнными длинными ресницами, Джисон в очередной раз повторит, что он изумляет своей красотой; очарователен до такой степени — до дрожащих мурашек, по коже ползущих. Альфа всегда смотрит в глаза кофейного океана, безвозвратно утопая в них, и на вопрос Минхо, почему он не обернётся, чтобы взглянуть на других людей, присутствующих в зале, неизменно отвечает одно и то же: «Я не хочу смотреть в чужие глаза, в них я не смогу увидеть твою вселенную». — Я знаю это, Хани... Ты ведь всегда это говоришь, — с придыханием отвечает ему Минхо, привставая да довольно постанывая, когда половой орган, выходя из него, ласкает стенки ануса. Омега вскрикивает, когда его берут за бёдра и с довольно резким шлепком опускают обратно на возбужденый пенис, проезжающий аккурат по комочку нервов внутри, что посылает острые иголочки удовольствия по телу, заставляя пальчики на ногах поджиматься. — Любовь моя, мне нравится говорить тебе комплименты, потому что они вызывают улыбку на твоём лице. Но в них нет и капли фальши, — Джисон бережно притягивает своего омегу к себе за талию, и Минхо смиренно ложится на его грудь. Хнычет только, когда его чувствительная плоть оказывается зажатой между их телами. — Если я говорю тебе, что ты ангельски прекрасен, значит, так оно и есть. И не смей даже спорить. Мой мальчик самый нежный и самый сладкий,— трепетный поцелуй в лоб. — Ты мой бескрайний космос с сотней тысяч комет, таких же загадочных, как и всё, что в тебе таится, — воздушное прикосновение губ к левой щеке. — В твоей вселенной горит мой собственный свет, так ярко, что никогда не погаснет. И я благодарен тебе за то, что ты позволил мне отыскать его, распахнув для меня свою душу нараспашку, — трогательный поцелуй в правую щёку с единовременным поглаживанием за ушком. — Ты моё вдохновение, Минхо. И Минхо замирает. Постоянно замирает, слыша нечто подобное. И всегда Джисону удаётся найти новые, не похожие на предыдущие слова для того, чтобы описать свою любовь к нему. И ни разу ведь не повторяется. И в условиях абсолютной свободы, когда его ни в чём не ограничивают, омега подчиниться хочет. Привязаться к альфе крепко-накрепко. Покладисто прогнуться под ним со скулежом хоть в сотый раз, если он того пожелает. Не просто спариться с ним хочет, а отчаянно скребет когтями, умоляя о его семени в себе и разбухающем узле. Потому что от Джисона иметь детей хочется. Не просто от него хочется. Родить именно для него хотелось бы. И Минхо смотрит в шоколадные глаза Джисона и сказать что-то хочет, но не может. Забывает, что произнести планировал, потому что Джисон любящую улыбку своему омеге дарит и неожиданно бёдрами вверх подаётся; возобновляет энергичные толчки, попадая аккурат по комку нервов внутри. Губы Минхо, и так исцелованные, вновь в сладчайшем поцелуе накрывает, вырывая из него громкий полустон-полускулёж. И Минхо податливо принимает его в себя, вцепившись в Джисона, как за спасательный круг, собственное солнце, что светит только для него. А без солнечного света Минхо жить не сможет. Завянет, погибнет. У него голова кружится, затуманенная сладострастным мороком от их смешанных запахов, что, витая по комнате, спиралью переплетаются. Аромат горького миндаля пудрит голову и думать совсем мешает. А Минхо и не хочет. Он только желает вдыхать Джисона в свои лёгкие, дышать им, потому что альфа важнее кислорода для него. И запах так дурманит, что в голове только одна мысль остаётся: Лечь под него. Покорно раздвинуть ноги и удовлетворить своего альфу. Самому утонуть в блаженном удовольствии от того, как остро в нём нуждается его пара. Джисон повторяет часто, что то, как Минхо пахнет — это за гранью реальности. А Минхо думается, что вроде ничего необычного в его аромате и нет. У многих омег ведь цветочные нотки, разве ж это редкость? Только вот благоухающая глициния Минхо — единственная в своём роде. Неповторимая. Она Джисона с ума сводит. Рассудка лишает. Убивает и в глубокий нокаут отправляет вдвойне, когда его омега течёт. Джисон ускоряет фрикции, вбиваясь в любимое тело более резво, сильнее сжимает половинку округлой ягодицы рукой, оставляя на ней отпечаток от своих пальцев. А Минхо всхлипов совсем не сдерживает. Стонет мелодично и поскуливает, разнося по спальне мелодию своего удовольствия. Ощущение пульсирующего в нём члена мысли в кашу превращает. То, какой он твёрдый и обжигающе горячий только для Минхо; как скользит внутри его мокрого заднего прохода, раздвигая и массируя узкие стеночки. Джисон отрывается от его губ и смотрит нежно-нежно, что Минхо и впрямь чувствует себя глицинией, восхищающей своим тончайшим великолепием. — Любовь моя... — шепчет Джисон и обводит черты его лица подушечкой большого пальца так аккуратно, словно Минхо, как лепесток порвётся от более грубого прикосновения. Омега тяжело дышит и тихо скулит от стимуляции простаты, бугорок которой затвердел, и от крупной головки, вбивающейся прямо в него, ноги подкашиваются. Бёдра мелко дрожать начинают. Омега едва соображает, о чём говорит ему Джисон. Но слышит. Может, слушать и трудно, да совсем не хочется, но он всё-таки слышит каждое слово своего альфы. Потому что это важно. Всё, что говорит Джисон, для него очень важно. — Никакая мелодия песни никогда не сможет вызвать во мне тех же чувств и эмоций, которые пробуждаешь ты, котёнок. Я влюбляюсь в тебя заново каждое мгновение, когда тону в кофейной гуще твоих глаз. Ты — моя музыка, Минхо. И омега просто рассыпается. Как та самая роза, лепестки которой в одночасье опадают. Кончает, судорожно дрожа в руках альфы, пока слёзы беззвучно стекают по его лицу. Мышцы анального отверстия сокращаются вокруг пульсирующего члена, намертво сжимая его в тиски, и Джисон низко стонет. Минхо чувствует, как на основании размашисто двигающегося в нём члена образуется узел, и удовлетворенно всхлипывает, когда весь ствол вместе с желанным узлом проталкивается в его растянутую дырочку, эякулируя внутрь. Омега, царапая плечи Джисона, выгибается и стонет от ощущения горячей струи спермы в себе. Мир смазывается какими-то непонятными кляксами красок. От пульсации внизу живота всё тело палит жаром. Естественная смазка Минхо перемешалась, слепляясь с вязким молочного цвета семенем, обволакивая тонкой плёночкой детородный орган, похороненный глубоко внутри омеги. Пару пронизывает волнами наслаждения от долгожданной сцепки. И они сцеплялись уже раньше, но сейчас всё совершенно по-другому. Минхо больше не принимает таблетки. Омега послушно лежит на груди Джисона, слушая его частое сердцебиение, и целует его, точь-в-точь туда, где ускоренно бьётся его сердце. А волк омеги оживлённо скулит да хвостом пушистым повиливает из стороны в сторону, полный окрылённого счастья оттого, что альфа наконец оплодотворил его. Джисон прикасается губами к шее Минхо, точно в место, где красуется яркая метка рядом с пахучей железой. И Минхо желает подтянуться выше, чтобы сделать то же самое, поцеловав укус от собственных зубов на медовой коже Джисона, но стоит ему шевельнуться, как альфа сразу хватает его за бёдра, останавливая, да поздно. Минхо плаксиво хнычет в его ключицы, пока Джисон гортанно стонет. — Котёнок, лежи спокойно и не дёргайся. Побудь хорошим мальчиком для меня, — хрипло просит он, ласково поглаживая своего омегу по голове. Чувствует, как по его мошонке стекают их телесные жидкости из дырочки Минхо, пачкая чистое постельное бельё. Минхо устало приподнимает голову и утопает в родных глазах. Он хотел что-то сказать, но снова забыл, и слова все до единого рассеиваются. Хотел сказать одно, а шепчет абсолютно другое: — Хочу, чтобы у нашего ребёнка были твои глаза. Как же всё-таки Джисон его безмерно сильно любит. Так, что до луны и обратно. Всем сердцем. До дрожи, что разбиться вдребезги хочется. И альфа молча целует омегу, мысленно думая, что если бы ребёнок имел цвет глаз Минхо, то Джисон окончательно растворился бы в своих чувствах, не оставив после себя и праха. Потому что иметь одну вселенную — это уже непомерно огромный дар. Получить от Минхо ещё и вторую будет самым что ни на есть благословением. Благословением благоухающей глицинии, так любимой Джисоном.