Печаль с привкусом ментола

Иронично, что введя в обиход фразу «в шаге от», люди никогда не нырнут в кромешную глубину её значения, в которой бесконечность провёл Голод. Под тоннами, кубометрами смысла, который обрёк бы захлебнуться кого угодно, кроме него. Вредной привычкой Всадника было вовсе не курение, а обыкновение перекладывать всё в переменные значения расстояний, посреди которых единственной константой возвышалось само его существование. В одной секунде до телепортации в любое измерение по щелчку пальцев. В трёх дюймах до всполоха искр на кончике свёрнутой сигаретной бумаги. В бесконечности световых лет до тех, кого в земном понимании можно было бы считать его семьёй. Вики Уокер же привычным измерениям не поддавалась. Слишком недостижимая из-за выбранной ей стороны в битве с заведомо предрешённым итогом, слишком близкая по какой-то злой иронии судьбы, подобный поворот которой он ни разу не позволил себе даже предположить. С самой первой их встречи, лишь узнав о способности бессмертной выдерживать его присутствие, Голода не покидало тягучее, засасывающее его в трясину мерзкое сковывающее ощущение, которое он испепелил в себе Мать знает когда. Стоило бы тогда просчитать, что посевы ещё лучше растут на обожжённой земле. Надежда. Он не мог не думать о Вики. О её вечно сжатых напряжённой ниточкой губах в нескольких метрах от него. Постоянно настороже, недоверчивая, испуганная словно неоперившийся брошенный птенец на краю гнезда, пусть и пытается не показывать это Всаднику. Его почти что забавляла небезызвестная ему манера дистанцироваться, которую Уокер по-своему выстраивала со всеми, кому выпадало несчастье с ней общаться: с помощью вызывающе поднимающегося острого подбородка каждый раз, когда к ней обращались, безупречно прямой, горделивой осанки, сохранившейся несмотря на продолжительное пребывание в камере под неусыпным контролем его дражайшей сестрицы. Несокрушимая лишениями стать той, что поднялась до самых вершин небесного порядка, практически вызывала уважение. Неудивительно, что она умудрилась 10 лет продержать на привязи свою адскую комнатную собачку, которой любезно позволила носить титул повелителя преисподней. Но знаменитая своей непоколебимостью Вики Уокер — лишь помпезный фасад, и Голод понимал это наверняка, потому что знал толк в пустоте. Он был её воплощением, гравитационным коллапсом нейтронной звезды, притягивающим таких же потерявшихся в системе координат путников. Всадник внимательно конспектировал в невидимой тетрадке своего сознания, подписанной «Эксперимент В.У.», как, стоит оставить бессмертную одну, гаснет яростный вызов её глаз, что тут же покрываются густым туманом усталости и смертельной тоски. Как вечно юная девушка скидывает маску и преображается в не по годам пожилую женщину, на осунувшемся лице которой неизбежно отпечатались все потери, пытки, разочарования, войны, от которых не сбежать, не предотвратить, как ни старайся. От истощённой морально и физически Уокер, раз за разом испытывавшей поражения, постепенно оставалась лишь декорация для отвода глаз из её былой веры в справедливость и торжество добра над злом. И как одному из символов равновесия и лучшего мира для всех признаться кому-либо в своих сомнениях в разгар противоборства? Никто кроме Голода так и не удосужился разглядеть, что Вики пряталась от всех на своей собственной горе и, в отличие от него, не знала, как найти оттуда выход. Не попытаться помочь ей в этом было сродни предательству самого себя, так как ему самому пришлось через это пройти, и не было перспектив прискорбнее. Освобождение Всадника от оков собственного положения произошло в тот период, который человечество после нарекло семилетним голодом в Египте, навсегда запечатлев подробности этого явления в Ветхом Завете. Тогда он, снедаемый яростью, растекающимся по венам ядом понимания, что не имеет никакого контроля над своим существованием, в последний раз взбунтовался против своей участи. Голод начал регулярно сбегать из своего так называемого дома в попытках найти хотя бы намёк на способ смягчить его губительную силу, посчитав пустынную колыбель цивилизованного мира и науки наиболее пригодной для его поисков. Увы, ставшие регулярными визиты Всадника не могли не повлиять на египтян, пожинавших последствия скитаний бессмертного в поисках ответов на вопросы о его природе. Тогда ему казалось, что если ценой такого знания будет временный мор людей, после которого те всё равно восстановятся, это того определённо стоит. Жители нелепого среднего мира в любом случае вызывали в Голоде отторжение. Тогда он, пребывая в эпицентре своей личной эмоциональной бури, не хотел лишний раз вникать в их поведение, привычки, быт. Сейчас, по истечении стольких эпох, он, смирившийся и принявший свою долю, уже точно знал, что в Египте испытывал к роду людскому неприкрытую зависть — слишком уж они беспечно принимали дар любого взаимодействия с одушевлёнными предметами. Всадник становился невольным свидетелем кулачной драки на рынке за корку хлеба, видел, как на стуле, напевая колыбельную, покачивалась взад-вперёд мать, держа за руку ослабевающего от недоедания ребёнка, наблюдал за фараоном, нетерпеливо поглаживающим за ухом кошку в ожидании несколько поскудневшей из-за недобора урожая трапезы. Никому из них и в голову не пришло бы, насколько они счастливы просто быть рядом с кем-то таким же живым, касаться инстинктивно, не задумываясь об этом действии ни секунды. Бить, раздирая костяшки в кровь, в порыве отчаяния. Постепенно разжимать тёплые переплетённые пальцами ладони под расплывающиеся в дрёме напевы. Слушать мурлыканье пушистого клубочка, доносящееся с коленей. В итоге Голод, всё же поняв, что его продолжительное и неплодотворное бунтарство такими темпами приведёт человеческий мир к катастрофе, сдался. Всадник провёл последнюю ночь на Земле посреди пустыни, тщетно вглядываясь в переливы звёзд на иссиня-чёрном куполе неба, будто хотя бы они могли ненароком прошептать ему разгадку заветной тайны «почему он?». Не дождался. Никто даже не пытался остановить, вразумить его: знали, что рано или поздно перебесится. — Ну и наваливаешь ты нам работёнки, — единственное, что хмыкнул в сторону угрюмому брату Война, когда тот вновь появился в их измерении и тут же, не оглядываясь, пошёл на своё привычное место в отрыве от всего сущего. Со временем оказалось, что в какой-то степени, Голод за это путешествие во многом разобрался. Он — та первозданная разрушающая сила, что ровным светом маяка в бушующем океане ведёт за собой губительный отряд своих братьев и сестры. Голод будит в людях животные инстинкты, вызывая войны, снижает иммунитет организма, готовя почву для распространения чумы, своим присутствием приближает неутешительный удел любого смертного. В конечном итоге, по сути своей он недалеко ушёл от самого грозного старшего брата. В каком-то смысле Голод считал себя существом ещё более страшным: явление Смерти — приговор и необратимость, а он заставляет на инстинктах противиться тому, чего всё равно не миновать, обрекая душу на панический страх и муки. И, в отличие от других Всадников, наслаждения ему его обязанности не приносили. Лучшее, к чему он пришёл с годами — шаткое равнодушие. С момента своей вылазки в Египет Голод настолько потерял в чём-либо смысл, что выходил из своего укрытия на горе лишь по надобности, когда его присутствия в земных делах требовали Всадники. Он не занимался ровным счётом ничем: мечтал впадать в анабиоз между своими земными обязанностями, отключая лампочку сознания. Голод катился вниз по бесконечной спирали персонального ада, а человечество постепенно развивалось: совершенствовались социальные связи, укреплялось значение письменности, усложнялись формы искусства. Пришла эпоха расцвета художественной литературы, поэзии, музыки, развивался театр, появилось кино. Но на что были Голоду все эти вещи? Он никогда бы не смог познать их полное значение, спроецировать полученный опыт на свой неисправимый случай, лишь обрекая себя на привычную злобу от вынужденного одиночества. Всегда сторонний наблюдатель. Что принесёт ему изучение культуры, выросшей из жизни в обществе и направленной на такое же коллективное потребление? В особенно тяжёлые периоды, пребывая в моральном раздрае, Всадник обращался к позаимствованным с Земли книгам, зачастую целенаправленно тем, которые испортят ему настроение ещё больше. Читал обязательно вслух, также под нос потом сам с собой прочитанное обсуждая, непременно с зашкаливающей долей сарказма. Но было одно произведение, которое Голоду, можно сказать, если не понравилось, то зацепило. Однажды, прогуливаясь по закрытой на ночь лавке подержанных товаров, в корзине с потрёпанными книгами бессмертный наткнулся на старое издание «Маленького принца» с отклеивающимся корешком и желтоватыми страницами. Голод забрал его себе на гору из-за выцветшей обложки, на которой спиной к читателю сидел на астероиде одинокий ребёнок. И был в одном Лисе и одной розе от того, чтобы признать, что это лучшее, что он читал. В первую очередь потому, что автор ощущался почти таким же одиноким, как сам Всадник, и не стал делать утешительную концовку, обставив финал приключений принца вполне в стиле Голода. И хотя завести Лиса, чтобы проверить теорию о приручении он не мог, ровно как и держать на горе живой цветок, бессмертный, больше не спускающийся к людям без повода, начал систематически сбегать в новое искусственно созданное им пространство в его подсознании. Там он сидел в траве на холме и минуты, недели, десятилетия смотрел на простирающиеся до горизонта плантации роз, окрашивающие гектары земли в кроваво-красные цвета. Жизнь Голод создать не мог. Ему была доступна лишь ненастоящая красота без душистого запаха бутонов, звука шелеста ветра по кустам, щекочущих ладони стеблей травы. Но это молчаливое созерцание стало тем немногим, что привносило в бессмысленность Всадника нечто медитативное, наравне с сигаретами — ещё одной возможностью хоть какой-то собственности и контроля, да ещё и с густым ментоловым дымом, который своим вкусом заполнял пустеющее тысячелетиями пространство внутри. Как же Голод хотел умереть. Раствориться как Маленький принц, перестать ощущать беспрестанное давление своих органов чувств. Люди и бессмертные считали, что небытие — это страшно и неизвестно, но для него это было бы благословением и избавлением. Единственная цель, которую он мог себе поставить при таком положении вещей, заключалась в возможности найти лазейку в своей неуязвимости, только бы представился шанс. Если при этом удастся утащить с собой хоть кого-то из других Всадников, а то и вообще собрать джекпот, то Голод ещё и сделает единственную полезную для вселенского равновесия вещь, на которую способен. Вики Уокер была нужна ему, став буквально одним шансом на бесконечность провальных по задумке планов. Конечно Всадник использовал её. Конечно знал, что она хочет использовать его в ответ, чтобы выиграть войну. Недоверчивая Вики просто не допускала мысли, что, в общем-то, он был и не против. Это добавляло их общению элемент игры по его правилам, что веселило Голода ещё больше, подначивая его на более частую коммуникацию с бессмертной, если такое вообще было возможно. Он делился с ней информацией о себе ровно в той дозировке, чтобы показать, что открывается ей, разыгрывая карту одинокого страдальца. Уокер в ответ развлекала его разговорами о человечестве, которых Всадник ранее избегал даже в своей голове. Как легко оказалось почувствовать себя обычнее и ближе к ним, всего-то имея собеседника, не падающего в обморок от нахождения рядом дольше минуты. Голод отдавал себе отчёт, что был крайне уязвим в своём неожиданном разрешении от бремени одиночества, но за время общения с бессмертной успел отследить многие её болевые точки, поняв, что саднило у него когда-то в тех же местах, и это давало ему преимущество. Надо лишь постоянно быть настороже и помнить о конечной задаче — Всадник обязательно скинет кандалы своего существования. Следующий этап замысла предполагал проникновение на территорию Вики, в самоё её уязвимое, незащищённое место. Попав в подсознание Уокер, первой реакцией было удивление, заставившее бровь Голода задумчиво приподняться: они оказались ещё более схожи, чем он думал. Сквозь серый, оседающий в лёгких свинец неба продирались огненные полосы света, очерчивающие расплывчатые контуры гор на горизонте. Отличие от излюбленного места отшельничества Всадника заключалось лишь в том, что его стройные высаженные ряды роз тут уступили беспорядочно растущим на лугах ромашкам. Поразительный контраст со строгим образом бывшей советницы Цитадели, но со своими требованиями к прекрасному в чужой сад не ходят. Голод пришёл сюда с определённым намерением, до конца не уверенный, что всё получится. По его расчётам ингредиенты для благоприятного исхода данной авантюры были замешаны в правильных пропорциях, но предугадать взрыв от цепной реакции того, что Всадник собирался совершить, было невозможно. Он еле концентрировался, чтобы по обыкновению собранно поддерживать переливание из пустого в порожнее, которое лилось из Вики даже там, где она могла наконец расслабиться и не думать хотя бы какое-то время о спасении вселенной. Стоят и разводят во сне Уокер демагогию о будущем её мира, когда большинство поступков Голода на самом деле продиктованы чистой инерцией, и ему уже давно нет дела до всех пропитанных амбициями и комплексами потуг его родственничков. Перед окончательным уходом осталось лишь одно незавершённое дело, единственное, что он теперь может сделать неотъемлемо своим, личным. Любопытство, на которое имеет право за всю выслугу бесконечно одиноких лет. Всадник едва мог поверить, что фатум в кой-то веке был настолько милосерден к нему, что единственная, с которой был шанс испытать подобное, не была ему противна. Зазывающие, дразнящие губы Вики так близко, в трёх шагах. «Я хочу лишь попробовать, каково это». Голод не знал, говорил ли он это вслух или по обыкновению прокручивал навязчивую мысль заевшей пластинкой патефона в своей голове. Это всё равно не имело значения ни для него, ни для неё: происходящая на задворках подсознания Вики встреча, по его расчётам, не должна была отложиться в памяти бессмертной. Всадник останется лишь рассеянным в ночном мареве фантомом, мелькнувшей тенью в остервенело работающем даже во сне разуме Уокер, которая наверняка спишет остаточные ощущения от возникшей иллюзии на моральное истощение. Три шага, два, один. У Вики было несколько секунд до столкновения, каждую из которых она могла использовать, чтобы отступить, и Голод принял бы её желание, но бессмертная этого не сделала. Замерла, скрестив руки, в уже привычной позе со вскинутой на Всадника головой, слегка приоткрыла свой дерзкий рот, позволив себе слабость бросить беглый взгляд на его губы. В военной теории это называется «стратегическое поражение», и Уокер определённо это знает. Голод упивался каждым касанием к её коже как в первый раз: наверное, никогда к этому не привыкнет. Левой рукой непривычно рвано, резковато придвинул бессмертную за талию, чтобы увеличить с ней площадь соприкосновения. Сквозь рёбра Всадника набатом прозвенели отголоски чужого сердцебиения, тепло женской вздымающейся груди сконцентрировалось где-то в солнечном сплетении. Всё ещё издевательски мало, далеко от него. Продолжая крепко придерживать Уокер ладонью, большим пальцем другой руки надавил на уголок её рта — Вики прикрыла глаза, издав робкое подобие вздоха, Голод, напротив, не мог заставить себя даже моргнуть — прошёлся неразрывной линией, вдоль скулы, изгибов ушной раковины, забрёл на заднюю часть шеи, где остановился, давая себе насладиться девичьим пушком, прячущимся под копной волос. Закинул голову бессмертной выше, нагнулся к её лицу сам, всё ещё не веря, что это произойдёт. Немыслимо. Губы Всадника деликатно, мягко столкнулись с тонкой кожей губ Вики. И сразу показались такими беспочвенными и нелепыми сомнения, возможность иного исхода их встречи. Неизбежное слияние двух чёрных дыр, взаимно притягивающихся по своим орбитам друг к другу. Голод медленно, словно на это ему требовалась вся его воля, отрывался от бессмертной и тут же возвращался обратно, стремясь испещрить тропинками поцелуев каждый ещё неизвестный ему уголок рта Уокер. Люди — счастливейшие глупцы и безумцы, раз придумали такую сладкую пытку. Всадник чуть не потерялся от того, сколько ощущений проносилось по нервной системе, разрывая его между внутренним и внешним. По обыкновению сразу захотелось отойти, дать им обоим прийти в себя, порефлексировать в одиночестве над тем, какие на вкус уста, принадлежащие другому бессмертному созданию, тому, с кем вы разделяете столь многое. Как можно было хотеть лишиться всех чувств, когда теперь Всадник открыл их новый смысл? Видеть на расстоянии носа каждую ресничку Вики, осязать, как они щекочут ему щёки, слышать каждое соприкосновение тел и шорох одежды, вдыхать совершенно особенный запах бессмертной, ненавязчивым шлейфом всё отчётливее прилипающий к нему? Впервые Голод чувствовал на языке не табак с ментоловой отдушкой, а смешение невиданных ему ингредиентов: в человеческих наименованиях он не был силён, лишь различал нечто цветочное, сладкое, свежее. Подушечками пальцев Всадник вспахивал борозды на нежной коже бессмертной, из которых тут же прорастали робкие соцветия его разрывающегося в шквале новых ощущений сердца. Оторопевшая Уокер всё ещё не понимала, куда деть свои руки, до побелевших костяшек вцепилась в кожаный ремень, пересекающий торс Голода, что только сильнее подталкивало его к ней. Отсутствие во сне атмосферы не мешало той накаляться между двумя замершими посреди ромашкового поля фигурками в геометрической прогрессии. До этого полностью отдавшись инициативе Всадника, Вики начала чуть активнее действовать в ответ: всё больше обхватывала, присасывала губы бессмертного, на что он тут же отзеркаленно, схватывая на ходу, отвечал аналогичными действиями. Когда язык бывшей пленницы Голода впервые скользнул по его зубам, тот от неожиданности едва не отшатнулся, но, спустя мгновения, ещё больше поднял удерживающую шею Уокер ладонь, доведя её до затылка, с нажимом погрузил пальцы в водопад русых локонов. Впустил глубже в рот, привыкая к наличию там инородного влажного тела, которое уже вовсю хозяйничало и проводило свой особый магический обряд, вырисовывая по нёбу неизвестные узоры. Будь они людьми, то наверняка задохнулись бы от своих беспрерывных ласк. Всё более настойчивый и раскованный Всадник, движимый чистыми инстинктами, провёл острым кончиком языка по нижней, уже припухшей губе Вики, прикусил сильнее прежнего, оттянул её, сорвав прямо в себя глухой первый стон, звуком которого будет пропитан оставшийся от него прах даже в небытии. Руки Уокер, наконец, дрогнули, разжали хватку на груди Голода и поползли наверх по холодной бледной шее, оставляя за собой ворох мурашек, добрались до висков бессмертного и остались там, остервенело поглаживая, изредка случайно цепляя пряди тёмных волос. Физическое расстояние стёрлось, остались лишь миллиметры льда до неистового огня его души, однозначное доказательство наличия которой нанесло Вики очередную глубокую, незаживающую рану. Она не знала, сколько боли ещё сможет выдержать, злобно, с издёвкой насмехалась над своим сиюминутным порывом, утешаясь тем, что всё не взаправду. Никаких гарантий, что это отложится в памяти, нет. Ладно Голод с эмоциональным интеллектом двухлетнего ребёнка, но Вики-то переросла тот возраст, чтобы искать утешение в мужчине. Последнему такому она посвятила десятилетие, лишь под конец разобравшись, что жила в выстроенном собственными руками воздушном замке с образом Люцифера, которого с самого первого их знакомства подсознательно хотела спасти. Наверное, вначале он и правда верил, что полюбил. Запретный плод, удачно подвернувшийся в то самое время и место, когда желание выйти из-под контроля Сатаны было на пике. Со временем стало ясно, что Вики Уокер нужна ему только как трофей войны, доказательство, что Люцифер самостоятелен в своих решениях и является идеальным образчиком установившейся системы, в которой связи между ангелами и демонами больше не под запретом. Вообще пора бы избавляться от желания быть всем нуждающимся фигурой матери, когда до сих пор отчаянно, по-сиротски жаждешь любой крупицы внимания и одобрения от Ребекки. Да им с Голодом надо не уроками французских поцелуев заниматься, а идти на запись к терапевту, чтобы разложить по полочкам, как глубоко их травмировали родительницы. И ведь знала же, что этим закончится, он не мог не захотеть попробовать большее в настолько уникальных обстоятельствах. Знала и хотела. Едкий как его сигаретный дым, мрачный, но столь непосредственно-искренний, до такой степени не привыкший к долгому контакту, что каждый тяжёлый, пронизывающий взгляд глаз цвета мяты исподлобья — целое испытание. Через что надо было пройти, чтобы смириться с таким собой? Получится ли у неё когда-нибудь достичь хотя бы толики подобного принятия? Подставляясь под каждый новый отчаянный выпад холодных губ Всадника, Вики чувствовала стремительно растекающуюся по венам ненасытную жажду, вытесняющую все остальные ощущения. Было ли целующему Уокер бессмертному доподлинно известно, что его сущность никогда её не страшила и всегда была негласным компаньоном, основным двигателем любой мотивации? Голод — это многогранная потребность, открывающая бесконечное развитие из-за невозможности насытиться достигнутым, стремление к знаниям, к познанию Бога, природы, философии мира. Вечная неудовлетворённость имеющимся, а, главное, доказательство, что ты ещё борешься. Голод — стремление к жизни, и это с самого начала перерождения было главным оружием Вики против всего небесного порядка. Непризнанная. Сосуд. Зверушка. Ходячий ярлык с клеймом, дальше которого никогда не смотрели. Её всегда было недостаточно. Пустая. Сломленная. Дисфункциональная. Почему только чёртов Всадник апокалипсиса за всё её бессмертие интересовался тем, что она чувствует, выслушивал и говорил завораживающее «в тебе есть потенциал»? Потому что ему это было выгодно, хотел привязать к себе, воспользоваться? Все его манипуляции с переносом способностей… Вновь отведут роль инструмента в битве высших сил и забудут? «Что ж, ничего больше не имеет значения, получай то, что от меня осталось». Вики не помнила, когда последний раз позволяла себе плакать перед кем-либо, но эмоциональное перевозбуждение взяло своё. Голод, у которого только вышло хотя бы ненадолго закрыть глаза, почувствовал вязкую каплю с металлическим привкусом, скатившуюся ему прямо в уголок губы. Бережно обхватил ладонями щёки шмыгающей носом бессмертной, почти испуганно оглядел, уже ожидая, что сделал что-то не так: сильная, упрямая, непокорная Вики Уокер, беспросветно рыдая, сжимая его лицо в ответ, встала на цыпочки и соприкоснулась с наклонившимся навстречу Всадником лбом и носом. Оказалось, что у Голода есть сердце, потому что в ту секунду оно оборвало все свои крепления и упало в неизвестном направлении. В правилах его игры не было прописано пункта, по которому Вики становится его хрупкой живой розой с острыми шипами, той, за кого он отныне считал себя в ответе. Ещё и с ремаркой, что в конечном итоге приручили его. Как он существовал до этого, и как теперь жить после? Как скрыться, бросить очередное бессмысленное сражение, забрать её и спрятаться на задворках вселенной, чтобы за мириады километров не было ни единой живой души кроме них двоих? Сумасшедшая картина стрельнула в затылок на поражение: они лежат на поле самых настоящих, благоухающих цветов среди стрёкота насекомых и свиристели неопознанных инопланетных птиц, держатся за руки и смотрят не ввысь, а друг на друга, потому что только это наполнено смыслом. Наваждение быстро развеялось очевидным Голоду фактом: если он хочет, чтобы такой образ Вики действительно имел шанс на воплощение в реальности, ему надо придерживаться первоначального желания исчезнуть. Он должен быть в целом небытии от неё. Тогда она снова победит и сможет найти выход со своей горы. Так тому и быть. Аккуратно отстранившись от прижимающейся к нему Уокер, Всадник начал зацеловывать багровые полосы, рассекающие кожу бессмертной. Поцелуями доставал до каждого мелкого осколка, разрывающего ей душу, показывая на себе те же шрамы. Руки насквозь пропитались слезами Вики — ещё одной крови, от которой ему не отмыться, а она даже не вспомнит об этом поутру. Напоследок прислонившись губами ко лбу бессмертной, тихо прошептал, словно самое страшное откровение, то ли ей, то ли себе: — Пора просыпаться. Что Голод не узнает, так это что Вики проснётся, сжавшись калачиком от приступа резкого, раздирающего одиночества, с прохладой невыразимой печали на губах.