Japanese cherry blossom

      Жизнь — штука несправедливая.       У Тайра давно не рождалось альф — много лет назад считалось, что Кенши будет первым за целый век. Едва узнав об остром обонянии, с малолетства его взращивали, как воина — потенциально сильнейшего мечника; того, кто, возможно, вернёт залёгшему на дно семейству честь и былую славу. Возможно, избавит от гнёта якудза.       Со временем он и сам укоренился в мысли, что возрождение клана — его судьба, что он — могучий, гордый альфа — поведёт семью вперёд, освободив от мафии.       Кенши двенадцать — он силён, умён и обещает вырасти в писаного красавца. Взрослые в открытую говорят о таланте, способном переломить ход их истории; сторонники якудза гневливо поджимают губы, понимая: годы спустя он будет представлять угрозу старым устоям.       В пятнадцать ему дают первое поручение и начинают забивать спину. За год Кенши укрепляет позиции — тот самый год, когда было тяжело, но терпимо. Когда его упорные труды начали давать плоды; когда в пылком юношеском сердце расцвела надежда на лучшее.       А затем, за неделю до его шестнадцатилетия, Кенши действительно становится уникальным — чуть ли не единственным в своём роде. Только не альфой, как ожидалось.       Омегой. Он помнит, как мучился лихорадкой на протяжении трёх долгих суток, вцепляясь в подушку ноющими зубами; как унизительно скулил, тщетно пытаясь ублажить себя. Нет верного способа полностью избавиться от всеобъемлющего разрушительного жара; таблетки лишь частично купируют его, оставляя после себя головную боль и разочарование.       Разумеется, мгновенно появились желающие использовать его «по прямому назначению» — омеги чрезвычайно редки и плодовиты; бесполезно растрачивать столь ценный человеческий ресурс на побоища, когда можно заделать огромное количество пешек для мафии. Были и те, кто мужественно встали на его защиту.       Несмотря на это, Кенши пришлось вынести не одну демонстративную схватку в яростном отстаивании собственной неприкосновенности — стать ещё сильнее и суровее, переносить любую боль. Требования к нему мгновенно взлетели до небес и, вероятно, преодолели стратосферу — раз он не вынашивает потомство, значит, должен отрабатывать за десятерых.       И Кенши отрабатывал. Оставался сильнейшим мечником на зло обстоятельствам и злым языкам, медленно сходя с ума от всё нарастающего давления.       Отслеживание Сенто стало своего рода отдушиной — вырвавшись из привычной обстановки, он, наконец, задышал полной грудью, не страшась липких взглядов и перешёптываний — таблетки практически нейтрализуют запах. Никто не узнает и не будет пялиться, как на восьмое чудо света — омеги настолько редки, что даже альфам распознать их проблематично, про неспособных чуять бет нечего и говорить.       Единственное, что может выдать — небольшое отличие клыков. Они меньше, чем у бет, но при этом крепче и острее, чем у альф — с лёгкостью прокусывают кожу и оставляют глубокие ранения. Одни учёные называют рудиментом, другие — защитным механизмом, выработанным для того, чтобы немного уравнять шансы против альф. Кенши неинтересно, какое утверждение правдиво, но он молчаливо злится — особо умные могут опознать даже без запаха.       И старается лишний раз не зубоскалить — это, в конце концов, сугубо животное, и стыдит как его самого, так и клан. Невзирая на грязь, прочно ассоциирующуюся с омегами, Кенши остаётся чистым и неприкосновенным в глазах каждого, кто в него поверил. Проводит течки в отелях с незнакомцами, давая организму разгрузиться от таблеток и пытаясь получить хоть какое-нибудь удовлетворение от процесса.       Под альф не ложится принципиально, пусть и узлы значительно облегчают течку. Ни к чему ему возможные ухаживания — не до них, тем более от кого-то, кто будет считать его человеком второго сорта.       Кенши и не влюблялся толком ни разу. Какие могут быть влюблённости с подобной ответственностью? С зорко наблюдающей из-за плеча мафией? Он лишь подвергнет невинного опасности — нельзя. Сперва Кенши позаботится о семье, а только после — о себе. Он мечтал об этом всю жизнь — и наконец-то, наконец-то почти достиг цели.       Сенто в Калифорнии — у именитого Джонни Кейджа, чьи фильмы ему никогда не нравились. Альфа, звезда американского кинематографа и на редкость самодовольный тип, обожающий скупать «всякие дорогие безделушки», судя по его словам из парочки просмотренных интервью. Кенши заранее проникается острой неприязнью — Кейдж блещет самоуверенностью, богатством и тщеславием. Несмотря на кучу негативных рецензий, комментарии об «устарелости» и слухи про опасно опустившийся счёт на карте, он бесстрашно ухмыляется в камеру воистину голливудской улыбкой, заявляя, что ему всё нипочём.       С какой-то стороны Кенши восхищается подобным безрассудством: ему изрядно не хватает уверенности — даже в себе, не то что в завтрашнем дне. Но Кейдж перешёл дорогу не тем людям. Он не более чем преграда на пути к заветной цели — последний рубеж его самого главного жизненного испытания. Окончательного и бесповоротного доказательства, что он достоин возглавить клан, что он сможет защитить его от якудза, что он нечто большее, чем блядский инкубатор.       Правда, в ходе миссии Кенши не учитывает сразу нескольких факторов: Джонни Кейдж ужасающе хорошо пахнет как этот ублюдок посмел быть таким красивым и нести такую херню и так смотреть и так смеяться и (ему приходится прервать себя усилием воли), а ему, оказывается, с божьей подачи предначертано стать кем-то вроде спасителя мира.       Приходится согласиться — потому что иначе до Кейджа, и, следовательно, Сенто, не добраться.       Приходится терпеть бардак в голове и реагирующее определённым образом тело — Кенши как с цепи сорвался. До сей поры испытывать столь сильное физическое влечение к кому-либо ему не доводилось — он вообще считал, что превосходно укрощает плотское желание даже в самые тяжёлые моменты.       Не тут-то было — Кейдж словно бы резонирует лично с ним, и ещё не понимает, почему, но тянется в ответ. Идиот, прости господи, и пусть им и остаётся до самого конца, пока они не разбегутся.       Кенши здесь только за Сенто. Кенши не спит с альфами. И, самое главное, Кенши всеми фибрами души терпеть не может Джонни Кейджа, как бы хорошо тот ни пах и классно (охуенно) выглядел.       Всё просто и понятно лишь на словах. Он старается дышать ртом и давится, давится, давится; ощущает присутствие Кейджа задолго до того, как тот изволит показаться на глаза, сонно потягиваясь и мгновенно оживляясь при виде соперника. Раздражающе похожий на избалованного домашнего кота, впервые в жизни увидевшего мышь и не осознающего, что с ней делать.       Кенши и не хочет, чтобы осознавал.       И одновременно продолжает отвечать на провокации, слишком часто обнажая зубы в немом вызове и демонстрации непокорности.       Это всё потому, что предыдущую течку он вынужденно провёл один. Кенши глотает таблетки до исступления, балансируя на тонкой грани отравления — чему-чему, но собственному взбесившемуся организму он уж точно не проиграет.       Ему хочется выиграть ещё и Джонни Кейджа. Отомстить за унижение, за разыгрывающиеся во снах сценарии из разряда «что, если», за охватившую от макушки до пят похоть. Мерзко и унизительно оказываться в рабстве слепых инстинктов — неудивительно, что до нынешних лет дожило гораздо больше бет, нежели альф или тем более омег. В современном цивилизованном обществе не нужны бездумные животные.       Когда Кейджа осеняет, и они трахаются, Кенши вздыхает с облегчением — гештальт закрыт, метающийся в хаосе дух успокоится, и он снова достигнет гармонии с самим собой.       (Спойлер: нет, нихера подобного.)       Секс с альфой оказывается самым приятным его опытом — несмотря даже на то, что Кенши, желая сохранить иллюзию контроля, практически не давал Кейджу ничего делать. Альфы и омеги обладают идеальной физиологической совместимостью — они буквально созданы, чтобы ублажать друг друга. Феромоны многократно усиливают взаимное удовольствие, вызывают сильную привязанность — не столько даже душевную, сколько сугубо телесную.       Тонкий лёд. Кенши не должен дать этому повториться, пускай Кейдж оказался хоть и тем ещё зазнайкой, но… по-настоящему хорошим парнем. Он глупо и смешно шутит, дурачится и тренируется со всей отдачей, откровенно стебётся и протягивает руку помощи с искренним уважением во взгляде. Он полон противоречий и очаровательных (когда он начал так думать?) нелепостей, и Кенши то и дело ловит себя на пугающем желании узнать его поближе.       Последствие вязки? Да какая, к чёрту, разница — Кенши заполучит Сенто, вернётся в Японию и больше никогда не вспомнит о Джонни, мать его, Кейдже.       Так он думал, пока не потерял глаза. Больше инстинктивный, нежели осознанный, бросок на принцессу — Джонни не должен пострадать, он не позволит, он защитит; её искажённое терзаниями болезни лицо — последнее, что он видит. За адской болью мгновенно следует всепоглощающая темнота — страшнее всего, что ему когда-либо приходилось переживать. Однажды его настолько сильно ранили в живот, что едва не вывалились кишки — сущая мелочь по сравнению с гнетущей тьмой, с чёртовой инвалидностью, он теперь не сможет сделать ничего, совсем ничегошеньки, никому не поможет, он в очередной раз подвёл клан — сперва своим рождением, своими провалами, а сейчас…       Переполненный болью и глубокой яростью голос Джонни Кейджа прорывает пелену агонии и ужаса — Кенши не видит, но чует его особенно хорошо, даже с перебивающей остальные запахи вонью собственной крови; и столько в нём животного страха, отчаяния, ненависти — к Шан Цзуну, генералу Шао, Рейну и всем прочим, кто ответственен за произошедшее.       Невероятно, но Кенши немного — самую малость — успокаивается. Что-то в нём твёрдо уверено: всё будет хорошо. Кейдж поможет. Они не пропадут. Они справятся, они выберутся, они что-нибудь придумают.       Совершенная, необоснованная, возможно, опасная уверенность — но Кенши цепляется за неё, стремясь хоть немного облегчить боль. Кажется, что одно только существование Кейджа — напуганного, разозлённого, переживающего – за него — странно успокаивает горящие огнём глазницы. Повязка отчётливо пахнет Кейджем — и Кенши до волнительной дрожи на загривке приятно иметь при себе часть его, хоть и такую незначительную.       Бред. Надо успокоиться и прочистить голову. Сосредоточиться. Не до этого сейчас. Совсем не до этого.       Кенши не видит Кейджа, но его густой резкий аромат мягко стелется по коже практически прикосновением. Когда они сбегают, он автоматически хватается именно за его плечо, смутно сетуя, что не имеет доступа к голой коже — ведь не держаться же им за ручки, как девчонкам, в самом-то деле.       Тогда был… просто секс. Умопомрачительный, но всего лишь секс. Кенши надо думать, как он собирается освобождать клан, будучи слепым, а не о глупом Кейдже с его таким же глупым участливым голосом и мягкой благодарностью в прикосновениях. Он спас друга, не задумываясь — сколь бы неприятным и надоедливым не был Кейдж, Кенши не хотел его смерти даже сильнее, чем оставлять у него Сенто. Незаметно прямой наследник великого клана Тайра, горделивый и неприступный самурай, ожесточивший сердце Кенши Такахаши… привязался.       Совершенно по-человечески привязался к идиоту-актёришке, бесцеремонно прикарманившему его семейную реликвию — улыбка его надёжно держится в памяти, и он наивно надеется, что никогда не забудет — что будет касаться её достаточно часто, чтобы не забыть. Какая же дурость. Заразился ею от Кейджа, это точно.       Вскоре Кейдж возвращает Сенто. Желание ткнуть лбом плечо — обнять в знак благодарности, прильнуть поближе — зиждется в грудине, набухая комом в горле, но всё, что Кенши остаётся — отпустить его в бой.       ***       Дальнейшие события похожи на сон или наркотрип — их всех настолько затягивает, что времени на выяснение отношений совсем не остаётся. Оно и к лучшему — если Кенши задумается посреди боя хотя бы о том, что теперь владеет чёртовым телекинезом, то, верно, проиграет в ту же секунду.       Но всё заканчивается. На удивление, не разрушением вселенной. Мультивселенная, титаны, предыдущие таймлайны… всё наслаивается, обрушивается лавиной головной боли — вернувшись, Кенши насладится абсолютно нездоровым сном длиной в тридцать часов. Он думал, существование нескольких параллельных миров и богов — наибольшее потрясение в его жизни, но оказалось, всё ещё хуже. — Можешь остаться у меня, если хочешь, дружище, — в лоб говорит Кейдж, когда они все вместе собираются перед Лю Каном — по ощущениям, с последнего раза — ещё в храме Ву Ши — прошла вечность. Дружище. Ещё бы братанчиком назвал. Тупой пендос.       Кенши хмыкает. Задумывается.       Если он сразу же отправится в Японию, то нормально отдохнуть не получится ещё долго; поиски и отслеживание Сенто заняли месяцы, лишние сутки или двое погоды не сделают. — Я отправлю тебя, куда пожелаешь, Кенши Такахаши, — Кенши нечётко, но видит (всё ещё не укладывается в голове), как лукаво щурится огнебог, будто заранее зная его ответ. Нет, Лю Кан не только бог — он ещё и создатель всего сущего в их вселенной. Он ещё и ответственен за большинство судьбоносных событий каждого мира.       Наверняка знает. — Хорошо, — он поворачивается к Кейджу, — я пойду с тобой.       Сердечно попрощавшись со всеми новообретёнными друзьями (это заняло определённое время) и пожелав удачи Куай Ляну и Томашу, всё ещё не оправившимся от предательства брата, чемпионы, наконец, вернулись домой. Кун Лао отсалютовал, Рейден мягко кивнул — между ним и Рейденом-титаном, которого Кенши довелось мельком услышать — пропасть величиной в вечность.       Сюрреалистично. Порой он сомневается в собственном рассудке — кажется, будто вот-вот проснётся в дешманском отеле той злополучной ночью охоты за Сенто.       И снова он в том самом дорогом-богатом доме — осколки разбитого Саб-Зиро Хичули всё ещё валяются на полу; запах Кейджа, хоть и ослаб за время его отсутствия, до сих пор присутствует незримым отпечатком на каждой поверхности — Кенши окружён им. Сонливость накрывает за считанные секунды — он в безопасности, в безопасности. По-настоящему. Никакой Милины, никакого Шан Цзуна и толпы фриков, желающих ему смерти — только Кейдж, озабоченно что-то занудевший на ухо. — Давай поспим, — прерывает его Кенши — и, что удивительно, Кейдж сразу же затыкается. — Настолько выдохся, самурай? — тем не менее, от очередного подъёба не отказывается. — Старость не в радость? — Скажи это Лю Кану, — устало зевает он, не в настроении огрызаться. — Он не просто старый… вот-вот в труху развалится… — По нему не заметно. — Просто нам не пока…а-а-азывает.       Кейдж тоже звучит утомлённо. С каждым шагом по ступенькам его голос теряет былой напор — раз прерывается на зевок, трёт глаза и едва заметно пошатывается — как и сам Кенши. Когда они спали последний раз? Чуть больше суток назад, а по ощущениям — целый месяц.       Всё кончено. Зло побеждено, Сенто у него, потеря зрения повлекла за собой приобретение новых сил — следовательно, даже в таком состоянии Кенши сможет отстоять клан. Большего, по идее, и не нужно, а недостаток чего-то всё равно надсадно ноет под рёбрами. Что-то подсказывает, оно совсем недалеко — только руку протяни. Что-то подсказывает, можно прояснить всё хоть сейчас — пока они одни и ничем не заняты.       В довесок, Кенши ненавидит оставлять дела незаконченными.       Но точно не сегодня.       Кейдж бормочет что-то о застиле кровати в гостевой комнате — ща, ща, пять минуточек полежу и буду как новенький; ты подожди немношк, и всё-ё-ё-ё…       Он засыпает, едва его голова касается подушки — и у Кенши нет сил ни брезговать, ни тем более искать комплект постельного по шкафам с кучей шмоток. Кровать у Кейджа большая — он валится рядом и столь же быстро вырубается — здесь им пахнет особенно сильно, но это, конечно, не сравнится с живым теплом и тихим успокаивающим дыханием рядом.       Наверное, было бы славно засыпать так каждый день.       Проснувшись, обнаруживает пустоту по соседству и Сенто, бережно приставленный к стене — Кенши не удосужился снять его, когда брёл до кровати.       Откуда-то доносится знакомый жизнерадостный голос — подтащив меч телекинезом, Кенши поднимается и идёт на, кажется, кухню. — …он ещё спит, да. Что-что я должен сказать? Сам ты идиот, Кун Лао! Лучше расскажи, как там у тебя с Рейденом! Ах, дела у тебя появились? До скорого, лу-у-у-узер!       Кейдж оборачивается, замечает его и ухмыляется. — Доброе утро, спящая красавица! Долго же ты! — А ты как давно проснулся? — Полчаса назад.       В своём репертуаре. Кенши закатил бы глаза, если б мог. — Я заказал нам доставку. Пока можешь помыться, ванная за ближайшей дверью.       Благодарно угукнув, Кенши идёт принимать душ, внезапно осознав, насколько сильно хотел это сделать. Грязный, потный, перепачканный своей и чужой кровью… стоило лишь поспать, как отвращение захлестнуло с головой — на этот раз намывается он с особым рвением, еле отыскав на полках с многочисленной косметикой Кейджа банальный гель для душа.       Спустя минут десять отмокания в роскошном джакузи, к нему, конечно же, вваливается хозяин дома. — Я хотел сказать, что наша еда пришла, но раз уж ты тут кайфуешь, то позволь присоединиться. — Валяй, — лениво отвечает Кенши, достаточно довольный для того, чтобы не зубоскалить.       Кейдж, явно вместо мытья потративший время на болтовню с Кун Лао, бодро раздевается и привычно залезает в воду — та расходится кругами, и маленькие волны задевают Кенши. — Удивлён, что ты не сделал сальто. — Мои кости против. Я, кстати, как-то так руку сломал. — Серьёзно? — Абсолютно. Крис потом год припоминала…       Он упоминает бывшую жену небрежно, вскользь, но Кенши улавливает едва заметное колебание в его интонации. То ли слух настолько обострился, то ли он попросту научился распознавать эмоции всегда якобы жизнерадостного и неунывающего визави. — Хочешь с ней увидеться? — М? Не особо. Брак всё равно разваливался, просто я только сейчас понял, что остался один. Подводный камень всемирной известности, Кенши, в том, что, даже находясь посреди огромной толпы, где все смотрят только на тебя, ты будешь абсолютно один. А теперь у меня и дома никого нет. Да и чёрт с ним, всё равно продавать. — Джонни, — зовёт он слегка нерешительно, и Кейдж, столь редко слышавший от него своё имя, замирает. Кенши придвигается ближе, почти касаясь губами горячей ушной раковины, мнётся немного, но затем решается. — Ты не один. У тебя есть… Кун Лао, Рейден, даже лорд Лю Кан… и я. Мы не всегда будем рядом, но ты можешь на меня… нас положиться. Знаешь что-нибудь о Танабате? — Конечно. Ткачиха и волопас целый год ждут возможности увидеться друг с другом, несчастная любовь, Вега и Альтаир, все дела. Ты это к чему? — К тому, что пока есть, кого ждать, не страшны ни сроки, ни расстояния.       Ответом на пылкое заявление Кенши служит смех — не этот его обычный, демонстративно громкий и заливистый, а напротив — тихое хихиканье, перемежающееся аляповатым забавным фырканьем. Он, наверное, выглядит очаровательно — Кенши практически хочет дотронуться до его лица. — Ну ты и намудрил, самурай, — молниеносно Кейдж поворачивает голову и звонко чмокает его прямо в губы — Кенши не успевает среагировать и только издаёт растерянное «о» — поцелуй почти заставил его запылать. Внезапно он осознаёт всю двусмысленность их положения, и то, что подавители принимал последний раз перед началом той глобальной мясорубки, и непосредственную близость Джонни, стопроцентно улыбающемуся прямо ему в лицо — этой своей кокетливой ухмылкой, преследовавшей Кенши в самых постыдных сновидениях.       В кои-то веки решив довериться спонтанности, он тычется ответным поцелуем — более глубоким и развязным. Воздух меж ними нагревается ещё сильнее и тяжелеет — Кейдж щекочет языком нёбо, меняет положение и кладёт ладони на талию, ведёт вверх и пересчитывает рёбра, достигает сосков. — Еда остынет, — шумно выдыхает Кенши, не без труда отстранившись. — Разогреем.       О проблемах будущего — предстоящей разлуке; долгой и муторной работе с кланом, где далеко не все хотят выходить из-под защиты якудза; своём новом даре, что только предстоит исследовать — Кенши подумает позже.       Сейчас… хотя бы сейчас он хочет насладиться моментом, ни о чём не жалея — ведь когда ещё такой представится?