После полуночи

Август 1889 Двенадцатый отряд вернулся в катакомбы перед самым отбоем, пропустив не только ужин, но и последнюю службу. Астольфо распустил охотников, отправил Марко к себе и сам уже собирался идти в свою келью, как дежурный священник из административного аппарата сказал, что грандмэтр Фролло еще не ложился и выразил желание выслушать устный отчет о ситуации в Байонне прямо сейчас. Астольфо тяжело вздохнул, волевым усилием загнал куда подальше мысли о кровати и поплелся в кабинет грандмэтра. Вышел он оттуда через полтора часа, уставший, как собака, и с совершенно квадратной головой. Задание, которое двенадцатый отряд выполнял в Вильфранке рядом, Фролло почти не интересовало, а вот работа форпоста в Байонне — куда больше. В итоге почти весь разговор он пытал Астольфо вопросами о распорядке дня, особенностях тренировок, соблюдении установленных коллегией мэтров ритуалов, качестве технического обеспечения, организации патрулей и дежурств и еще целой куче всяческого подобного бреда, в котором Астольфо совершенно не разбирался. К концу тот уже сам не понимал, что отвечает, и до смерти хотел лишь одного: чтобы все это наконец закончилось. Когда Астольфо наконец-то отпустили, было далеко за полночь. Коридор тускло освещали одинокие астермитовые лампы: после отбоя в катакомбах, чтобы хоть как-то обозначить смену дня и ночи, гасили большинство света. Астольфо сделал несколько шагов от кельи грандмэтра и остановился. Уставился одуревшим взглядом в каменную кладку у себя под ногами. Колени подкашивались. В глаза словно насыпали песка. А хуже всего было то, что живот внутри скручивало от голода так, что Астольфо был уверен: еще немного — и тот завяжется в узел. Полтора часа назад, когда Астольфо только вернулся в катакомбы, есть, конечно, хотелось, но не настолько невыносимо. Наверное, если бы ему дали сразу уйти, он смог бы уснуть и дождаться завтрака. Сейчас ему казалось, что он одним махом выпил целый стакан той новооткрытой ядовитой кислоты, которую безуспешно пыталась пристроить к чьему-нибудь оружию Мира. Уснуть в таком состоянии он точно не смог бы, до завтрака оставалось еще часов шесть. Астольфо постоял минуту, бездумно пялясь на носки своих ботинок, а потом его вдруг осенило. Даже на время отбоя Орден не вымирал окончательно. Оставался дежурный отряд, который должен был реагировать на внезапные опасности. Дежурные священники и охрана на пропускных пунктах. Дежурный интендант в арсенале и медсестра в лазарете. И на кухне, наверное, тоже должен был остаться кто-то дежурить — а значит, и еду там можно было раздобыть. Напомнив себе, что он самый молодой паладин в истории Ордена, поэтому ему нельзя сдаваться перед такими несерьезными трудностями (на этом моменте живот предательски заурчал), Астольфо стиснул зубы и поплелся в сторону кухни. Он успел трижды свернуть не туда, один раз упереться носом в тупик и еще один — сделать круг, прежде чем дошел до нужной двери. Поднял тяжелую металлическую щеколду, потянул дверь на себя. Спустился по короткой лестнице, которая оказалась за ней. На кухне было тепло — после привычного холода коридоров это чувствовалось особенно остро. Большинство ламп тоже были погашены, единственный огонек отражался в начищенных боках гигантских кастрюль и котлов, суровыми рядами выстроившихся на столах и полках. Под потолком висели пучки каких-то трав, в ближайшей печи переливались красным угли. Сладко пахло сдобой — настолько сильно, что у Астольфо на мгновение закружилась голова. Он медленно оглянулся: раз дверь была открыта, наверное, здесь все же должен был кто-то остаться. Кто-то, из кого можно было вытрясти ужин — брать тайком, без разрешения шаря по кухне, словно какой-нибудь воришка, Астольфо не дали бы никогда ни воспитание, ни честь паладина. — И кого это сюда занесло? — прозвучало скрипуче от скамейки под правой стеной. Астольфо повернулся на голос. То, что он сначала принял за кучу какого-то тряпья у печки, шевельнулось и село. Блеснула в свете единственной лампы седина. Кухарка оказалась старой, низкой и коренастой — наверное, шире Астольфо раза в два. Ее волосы были собраны на затылке в неприкрытый чепцом пучок, брови оказались почти такими же кустистыми, как у Альцины, главной медсестры, а в глазах так причудливо отражался огонек лампы, что Астольфо на мгновение показалось: они светятся, как у кошки. Широкие плечи накрывала темно-серая пушистая шаль, куда больше тех, которые любил вязать Марко. Правой рукой кухарка опиралась на кочергу, и в этом жесте было столько величия, словно она держала королевский скипетр. Астольфо вдруг понял, что совсем не знает, что говорить. Всю дорогу до кухни он думал только о том, как сюда добраться — а дальше сознание сразу подбрасывало болезненно яркие картинки с ужином. Как паладин он, наверное, имел право отдавать приказы и кухаркам — в конце концов те же интенданты или инженеры по уставу должны были его слушаться, если это не противоречило их основным обязанностям. Но одного взгляда на кухарку было достаточно, чтобы понять: в ее царстве не имело веса даже слово грандмэтра Фролло, не то что одного из охотников. Молчание затягивалось. В голове было пусто, все слова словно куда-то разлетелись. Кухарка продолжала сидеть и молча смотреть, и от ее тяжелого взгляда мыслей больше не становилось. Нужно было что-то сказать — про ужин и еду — но Астольфо вообще не представлял, с чего начать. Металлическая щеколда за спиной глухо лязгнула. Скрипнули старые петли. — Доброй ночи, мадам! Не проявите ли вы милосердие, не согреете ли несчастного нуждающегося паладина у вашего уютного очага? — прозвучало нестерпимо бодрое от двери. Астольфо медленно повернулся. На пороге, расцвев одной из самых вдохновенных своих улыбок, стоял Ринальдо. Он сделал шаг, потом наконец заметил Астольфо, споткнулся — и чуть не полетел кувырком с лестницы. — Ах ты ж Господи, а ты тут уже какого черта?! — выпалил куда менее куртуазно, лишь чудом удержав равновесие на последней ступеньке. Астольфо окинул его мрачным взглядом: вот только Ринальдо тут для полного счастья не хватало. Повисло тяжелое молчание. Астольфо помнил: восьмой отряд на этой неделе как раз был на дежурстве. После того переполоха, который недавно устроили двое неизвестных в катакомбах, капитанам ночью покидать казармы строго-настрого запретили. Астольфо об этом прекрасно знал, хотя на момент самой погони за незнакомцами был на задании в Лионе. Ринальдо тоже знал — и явно отлично представлял, какие последствия были бы, скажи Астольфо о его ночном визите на кухню тому же грандмэтру Фролло. Какое-то время они сверлили друг друга взглядом, затем Ринальдо тяжело вздохнул. Отвернулся, махнул рукой — мол, ты все равно меня видел, так что какая разница, — и двинулся к кухарке. — Мадам, жестокие когти голода нестерпимо терзают мое страждущее нутро! — остановился перед ней и склонился в таком драматичном и глубоком поклоне, какого Астольфо никогда не видел даже перед коллегией мэтров. — Лишь ваше щедрое сердце способно спасти меня от неизбежной гибели! — Что, снова где-то загулял и ужин пропустил? — хмыкнула кухарка. Ринальдо обиделся. — Мадам, я преданно нес службу всю прошлую ночь и весь сегодняшний день, и только к вечеру меня коварно скосила усталость! К моей досаде, произошло это именно перед вечерней трапезой, и теперь я готов пасть, поверженный третьим всадником Апокалипсиса! Неужели вы не сжалитесь? Неужели не поможете облегчить мои страшные страдания?! Ринальдо вдохновенно нес еще что-то, но Астольфо поймал себя на том, что совершенно его не понимает. Вроде бы знакомые слова никак не желали складываться во что-то осмысленное. В голове гудело, взгляд то и дело возвращался в одну и ту же точку. Кухарка крякнула и, оперевшись на кочергу, медленно поднялась. Неспешно двинулась к печи, Ринальдо потянулся за ней, все так же заливаясь соловьем. По дороге схватил одно из яблок, лежавших в большой корзине — просто так, даже не спросив; впился зубами в спелый румяный бок, и Астольфо едва заставил себя оторвать взгляд. Он так и продолжал стоять, пока кухарка доставала большой, даже с виду тяжелый котел; пока насыпала щедрой рукой Ринальдо полную миску густого ароматного рагу — Астольфо пришлось приложить значительные усилия, чтобы проглотить застрявший в горле комок. Ринальдо, не переставая трепаться, отложил огрызок яблока — и когда только успел? — и принялся за ложку. — Ой, мадам, — как он умудрялся есть и говорить, Астольфо не понимал. — Вы же оставите моим из отряда гостинцы? Они меня отпустили только под клятвенное обещание принести им ваших невероятных булок. Астольфо смотрел, как кухарка скептически изогнула бровь, но поднялась и подошла к корзинам, которыми был завален стол под стеной. Как отбросила кусок ткани — в нос снова ударил сладкий запах свежей сдобы, и перед глазами поплыло — и принялась выкладывать оттуда что-то, похожее на вертушки. Зачем он сюда пришел, червячком пролезла и теперь крутилась в голове предательская мысль. Почему вообще решил, что это будет хорошая идея? Почему не пошел к Марко — тот мог еще не спать, он всегда ложился поздно и мог что-то придумать. Наверняка придумал бы: он ведь тоже, как и весь отряд, пропустил трапезу и остался без ужина. Если бы Астольфо отправился сразу к нему, не торчал бы сейчас, как идиот, наблюдая за тем, как Ринальдо уплетает густое наваристое рагу, без малейших угрызений совести прогуливая дежурство своего отряда. Сейчас Астольфо не был уверен, сможет ли вообще добраться хоть куда-нибудь: кухня находилась на совсем другом конце катакомб, чем кельи, и последние остатки сил он потратил, чтобы сюда прийти. Теперь Астольфо казалось: даже если бы он попытался дойти до Марко, ноги все же не выдержали и подкосились бы где-нибудь на середине пути. Позорный и недопустимый финал для паладина. Ложка Ринальдо заскребла по дну тарелки. Астольфо бросил на него отчаянный взгляд. Это было неправильно. Несправедливо. Просто нечестно. Почему чертов Ринальдо так легко получал то, что нужно было самому Астольфо? Сожрал яблоко, не спросив, сидел уплетал за обе щеки рагу, еще и вертушки с собой выпрашивал. А он, Астольфо, вынужден был просто стоять и смотреть на это. К черту, мелькнуло в голове. Пусть Ринальдо подавится своим рагу, своими вертушками и своими яблоками. Пусть хоть все, что есть на кухне, съест — какое Астольфо дело? Сейчас он развернется и уйдет, ему тут нечего… Ринальдо оглянулся, окинул его долгим взглядом. Какой-то миг молчал, затем тяжело вздохнул и повернулся к кухарке: — Мадам, не найдется ли в вашем сердце еще капля доброты, чтобы пожалеть моего юного коллегу? Он сегодня только вернулся с задания и, похоже, ужин тоже не застал. Наверное, у него от голода начались галлюцинации, мелькнуло в голове Астольфо. Ринальдо, которого он знал, ни за что не сказал бы что-то подобное. Скорее, он принялся бы за насмешки и издевки. Астольфо почудилось. Кухарка бросила в его сторону взгляд из-под кустистых бровей, и ее глаза снова странно сверкнули, отразив свет лампы. Какой-то миг она молчала, затем ухмыльнулась чему-то лишь ей одной известному. Медленно встала, подошла ко все еще открытому котлу и доверху насыпала рагу во вторую миску. Вернулась к столу, поставила, рядом положила большой кусок свежего, даже с виду ароматного хлеба — и кивнула Астольфо: мол, садись. Астольфо сжал кулаки. Он был одним из лучших охотников, самым молодым паладином за всю историю Ордена. Ему не нужны были убогие подачки, стоило просто развернуться и уйти, гордо подняв голову. Лучше остаться голодным, чем терпеть подобное унижение. Он не смог. Рот от запаха наполнился слюной, живот скрутило так, что стало больно. Астольфо доплелся до лавки, плюхнулся за нее. Буркнул «Спасибо» — такое тихое и невыразительное, что его не узнал бы даже Роланд — и схватил ложку. От первых кусочков защипало язык, а глаза не заслезились только чудом. Горячая соленая говядина, перемешанная с какими-то овощами, сразу стала поперек горла, и Астольфо закашлялся. — О пресвятая Женевьева, — Ринальдо закатил глаза. — Да ешь ты спокойно, никто у тебя тарелку не отнимет. Астольфо даже не бросил на него взгляд: ему было все равно. Он жадно впился зубами в кусок хлеба — пышный и сладкий, тот, казалось, таял на языке — затем снова набросился на рагу. — Увидел бы кто — решил бы, что это ты, а не я, из семьи голодранцев, — вздохнул Ринальдо как-то совсем беззлобно, но дальше комментировать не стал. Вместо этого повернулся к кухарке и снова принялся о чем-то с ней трепаться. Астольфо не вслушивался, о чем именно. Он наконец понял, что больше не чувствует голода, только когда ложка заскребла по дну миски. Внутренности перестало скручивать от боли, по телу разлилось приятное тепло. Уже спокойно Астольфо доел остатки, затем аккуратно вымокал соус на дне хлебом. Отодвинул тарелку от себя, тихо и медленно вздохнул. Дышала жаром печка сзади, уютно грея спину и плечи. Лукаво сверкали начищенными боками котлы и кастрюли в свете единственной лампы. Слабо пахли травы под потолком, сильнее — вертушки в корзине перед Ринальдо. Усталость, которая до этого держалась в стороне, навалилась с новой силой. Голову начало тянуть вниз, веки словно налились свинцом. Разговор Ринальдо с кухаркой сливался в единый поток — Астольфо поймал себя на том, что не может уловить ни слова, будто он слушал журчание реки. Тихие голоса убаюкивали и с каждым мгновением казались все более далекими. Кухня вокруг таяла в полумраке. Стоило бы идти к себе, но на это вовсе не осталось сил — вместо этого до смерти хотелось закрыть веки и тоже раствориться в уютной темноте. Это лишь на минутку, сказал себе Астольфо. Просто, чтобы глаза отдохнули. А затем он обязательно встанет и все-таки уйдет. Обязательно. И положил голову на скрещенные руки. Было тепло: спину, плечи и шею приятно грело что-то пушистое. «Марко накинул шаль», — мелькнуло сонно в голове. Наверное, он снова уснул у себя в келье над документами, хотя столько раз обещал себе этого больше не делать. Издалека, словно сквозь толстую стену, доносились чьи-то голоса — Астольфо разбирал слова, но они никак не хотели складываться вместе. — …он же матери ничего не рассказывает. «Все хорошо, мама, не волнуйся» — и только улыбается. — Да, собственно, у него действительно все хорошо. С Брадамантой, как обычно, тренироваться ходит. Недавно его заведовать очередным набором рекрутов назначили. На днях у нас общее задание с седьмым было, так он так лихо перестрелял вампиров из своего Адриана, что мне почти ничего не осталось. Там, где-то далеко, кто-то тяжело вздохнул. — Это то самое, после которого он мне на глаза не показывается? Где он уже снова поранился? Я же знаю: пока не заживет так, что можно будет спрятать, он мать увидеть не придет. Не хочет, чтобы я волновалась. И не молчи мне и не отводи взгляд: я знаю, что все так! Тридцать пять лет исполнилось, а он до сих пор обманывает, как ребенок. Астольфо моргнул, затем медленно выпрямился и невольно охнул: шея ужасно затекла. Все-таки, спать на столе было дурацкой затеей. Шаль начала сползать с плеч, и он машинально придержал ее рукой. Сонно огляделся. — О, проснулся? — Ринальдо окинул его коротким взглядом. — Давай-ка иди досыпать в свою келью. Я уже давно должен был вернуться в казармы, а не составлять тебе компанию, пока ты тут дрыхнешь без задних ног. Астольфо еще раз сонно моргнул, перевел взгляд на кухарку, сидевшую от Ринальдо по правую руку, за узким краем стола — а потом вдруг осознал. Он вскочил на ноги, чувствуя, как начинают предательски пылать уши. Шаль — не связанная Марко, о пресвятая Дева Мария, это была та самая шаль, в которую раньше куталась кухарка! — сползла на скамейку. Он заснул прямо на кухне, воспаленной мыслью пронеслось в мозгу. При чертовом Ринальдо и кухарке, имени которой он даже не знал. Он, капитан двенадцатого отряда, самый молодой паладин в истории Ордена — и безмятежно спал, как какой-то малолетний дворовый мальчишка, послушно съев перед этим жалостливо подсунутую миску с рагу и пригревшись у печи. Это было ужасно. Невыносимо. Унизительно. Теперь его засмеют. На следующий день каждый охотник в Ордене будет знать об этом позоре — Астольфо не сомневался, что Ринальдо растреплет всем, до кого дотянется, начиная с собственного отряда, а дальше сплетни сделают свое. Как ему теперь появляться на мессе и в общей трапезной? Как стоять среди других паладинов? А Роланд?! От одной мысли, что об этом узнает он, стыло все внутри. Ринальдо медленно поднялся из-за стола. — Ну, раз наша Спящая Красавица проснулась, я тоже пойду, — он потянулся, разминая спину, затем склонился в коротком поклоне. — Спасибо за гостеприимство, мадам. Доброта вашего сердца, как всегда, безгранична, а руки — золотые. Искренне благодарен вам за вертушки, уверен, мой отряд оценит вашу щедрость. — Иди давай, льстец, — хмыкнула кухарка. — А то знаю я тебя, еще час можешь тут стоять и мед мне в уши лить — только бы не сидеть со своими в казарме. — Все потому, что никаких моих слов никогда не будет достаточно, чтобы высказать все мое восхищение вами, — Ринальдо снова поклонился, подхватил корзину с вертушками, затем развернулся и двинулся к выходу. — Хорошей ночи, мадам. Астольфо стоял и оцепенело наблюдал, как он поднимается по короткой лестнице, как тянет за металлическую щеколду и исчезает за тяжелой дубовой дверью. Сердце слабо билось об ребра. Вся его жизнь, вся его репутация, все, над чем Астольфо так усердно работал годами, доказывая, что его возраст ничего не значит, что он может быть не хуже других охотников, что он достоин статуса паладина, сейчас рассыпалось, разрушенное одним катастрофическим промахом. Дверь глухо стукнула, закрываясь — и это словно разбудило Астольфо. Он сорвался с места, перепрыгнул скамейку и бросился к выходу мимо кухарки — не прощаясь, не сказав ни слова: после пережитого стыда он не мог заставить себя даже взглянуть ей в глаза. Взлетел по лестнице, выбежал в коридор. Ринальдо он догнал перед самым поворотом. Вцепился похолодевшими пальцами в рукав, безуспешно пытаясь игнорировать то, как нестерпимо до сих пор пылают уши. Ринальдо обернулся, окинул его недовольным взглядом: — Ну чего тебе еще? — Астольфо отчаянно надеялся, что сейчас не выглядел настолько жалко, насколько себя чувствовал. Открыл было рот, но слова будто стали поперек горла. Он не знал, что сказать. «Не рассказывай, пожалуйста, никому, как я уснул на кухне, словно маленький ребенок, а не паладин Ордена охотников»? Да Ринальдо его засмеял бы прямо здесь и сейчас — а потом бросился сплетничать, наверное, еще в три раза вдохновеннее, чем собирался сначала. Астольфо отпустил рукав чужой сутаны, чувствуя, как медленно мертвеют кончики пальцев. Это был конец. Полный провал. Катастрофа. И он ничего, совершенно ничего не мог поделать, чтобы ее избежать. Долгую минуту царило молчание, затем Ринальдо тяжело вздохнул. — О Господи, да не буду никому ничего рассказывать, — закатил глаза, на мгновение непривычно сильно напомнив Оливье. — Кем ты меня вообще считаешь? Старой бабкой, которой больше делать нечего, кроме как перемывать кости всем знакомым? Иди уже к себе, я тебя не видел, ты меня тоже не видел, ничего не было, ясно? Астольфо смотрел на него широко распахнутыми глазами и не верил своим ушам. Ринальдо окинул его еще одним долгим взглядом, снова вздохнул. Удобнее перехватил корзину с вертушками: — Давай, иди уже, а то на тебя смотреть нет сил: бледный, как мертвец, под глазами темные круги, сам, такое впечатление, что от ветра шататься будешь. Увидит кто нас вдвоем — скажет, я над юным поколением ночами издеваюсь. Так что иди. И я пойду. Ничего не было. На кухню никто не приходил. И на этих словах отвернулся, коротко махнул рукой на прощание и свернул за угол. Астольфо так и не сдвинулся с места. Сколько времени он так простоял, он не мог сказать. Из оцепенения его вывела лампа рядом: на мгновение погасла, а потом вспыхнула с новой силой — видимо, где-то отошла слишком нагретая проволока. В катакомбах царила тишина. Низко, на границе слышного гудела нагретая астермитовыми котлами вода в трубах. Не спрятанных перчатками пальцев касался легкий сквозняк. Было темно и пусто, и возвращаться к себе стоило до того, как сюда явился бы ночной патруль. Коридоры тянулись бесконечно. Астольфо брел ими, спотыкаясь через шаг, поворот выпрыгивал за поворотом, а спальни все не появлялись. Вся та сила, которая была в ногах, когда он выбегал из кухни, стекла, как морская волна после прибоя, и сейчас поверить в то, что он совершил совсем недавно, совсем не получалось. Дверь кельи вынырнула перед ним тогда, когда мысль сесть прямо на пол в коридоре и хоть немного вздремнуть у стены стала казаться не ужасной и унизительной, а, в целом, рациональной и практичной. Астольфо потянул за металлическую щеколду, мысленно вознося молитву Деве Марии за то, что в Ордене в спальнях не было замков на дверях — в то, что сейчас он смог бы что-то отпереть ключом, он не верил. Он даже не стал включать свет: просто захлопнул дверь и вслепую добрался до постели. Остатков силы воли хватило на то, чтобы заставить себя расшнуровать ботинки, стянуть и бросить на кресло рядом ремни с амуницией и вслед за ними фасцию. Сутану Астольфо расстегивал, уже сидя на кровати, и, кажется, даже успел закончить с последней тридцать третьей пуговицей — а потом голову непреодолимо потянуло вниз. Он упал лицом в подушку и еще успел подумать, что Марко, наверное, с утра будет сердиться из-за того, в каком виде он лег — а затем веки сами собой опустились, и Астольфо после нестерпимо долгого дня наконец погрузился в спасительные объятия сна.