Кроме любви твоей, мне нету солнца

а мне ни один не радостен звон, кроме звона твоего любимого имени.

— В. Маяковский.

У Феликса дрожащие руки и дёргающийся правый глаз. Валет не помнит, когда всё это началось и как давно продолжается. От нервов у него это, от усталости ли - судить сложно: тёмных кругов под глазами ещё не видно, а пальцы подрагивают так мелко, что никто не замечает. У Феликса золотые, как солнце, волосы и золотое сердце. Золотыми нельзя назвать, разве что, его руки, из которых валится экономика - сыплется золотыми монетами и бумажками сквозь пальцы, падая на землю, ржавея, сгнивая и не желая заново приобретать чудесный светлый цвет. Почти как разорванная выцветшая газета в урне рядом с его рабочим столом. Феликс чувствует, что и его сердце тоже медленно, но верно начинает ржаветь и рваться. Рваться - куда или на сколько частей - блондин точно не знает. Лёжа на кровати, он рассматривает потолок - стены, окно, дверь, пол - и даже не закрывает глаза, потому что он привык к тому, что перед оранжевой радужкой мелькают только жёлтые оттенки, больше ничего. Никакого разнообразия. Он сжимает в ослабевших (оттого, что не спал несколько дней) пальцах ручку, берёт ежедневник, садится и выводит соскакивающим со строк острым почерком: «Поехать к Ромео». Выходит из комнаты, проходя мимо кабинета Франца, и движется к дверям, ведущим на выход из замка. Ромео смотрит с балкона удивлённо, радостно и, останавливая дам, сам спускается прямо к воротам. Взгляд короля меняется, когда из машины выходит Феликс. Слабо, но по-прежнему, мило и светло улыбнувшись, валет быстро подходит к Ромео и прижимается сам. Небольшая разница в росте позволяет Феликсу уткнуться в макушку своего короля, а недоумение от непривычно тихого поведения валета позволяет Ромео спросить о его самочувствии. Приехать в Верону снова было настоящим облегчением. В этой стране совсем нет экономики, армии, она никак не защищена от нападения, а ещё, похоже, в ней нет законов. Наверное, Ромео просто не хотел утруждать себя всем вышеперечисленным, но это его право. Феликс не помнит, чтобы он обвинял в чём-то своего короля. Они были созданы такими. И от этого было некуда деваться. Валет молча вдыхает запах роз, в бесчисленном количестве растущих вдоль дорожек, вымощенных нежно-розовым кирпичом. Ромео молча идёт рядом, а Феликс поднимает глаза и пытается считать красивые кудрявые облака (какого-то бледно-розового цвета) разных форм. У Ромео волосы тоже кудрявые, цветные - от нежно розового до тёмно-кисельного. В ореховых глазах - туман удовольствия, а в голове передвигается ветер беспечности. Ветер - это слово точно описывает Ромео. Вольный и медленно плывущий вперёд, не придающий значения практически ничему, просто берущий от жизни всё и умудряющийся уходить от ответственности. Феликс внутренне понимал, что может случиться, если с такими же принципами восходить на трон, но он считал, что не может осуждать своего короля. Вряд ли Ромео понимал, что такое настоящая любовь, создавая государство, наполненное исключительно женщинами. Валет даже не знает, почему седьмой не создал мужчин. Боялся, что тогда дамы не будут обращать на принца всё своё внимание и уделять всё своё время? Феликс ещё долго молчит, а потом вдруг слышит, как его король снова заводит тему про женщин и природу, спрашивает, не хочет ли валет пойти в его дворец. — Нет, спасибо, Ромео. Я пойду. Мне пора. — Блондин разворачивается в обратную сторону, опуская голову. — Но ты же только что приехал, солнце, — улыбается Ромео. Беспечная улыбка на лице короля пробуждает внутри Феликса какую-то жгучую боль, заставляя последнюю вонзиться в золотое сердце тупым ржавым гвоздём. — Мне пора. Увидимся, — слишком резко. Феликс рассеянно улыбается, неловко и быстро обнимает друга, машет ему рукой и почти убегает к огромным воротам цвета фуксии. Ромео лишь непонимающе смотрит ему вслед. Феликс держится три дня. Просыпается, автоматически ударяет в ладоши, чтобы заставить солнце подняться, садится на кровати и долго смотрит в окно. Его сердце по непонятным причинам рвётся в Верону. Страну, где всё вокруг розовое. В Фелиции практически всё жёлтое. Можно сказать, в их странах цветового разнообразия никакого - хотя для Феликса Верона, как что-то необычное, новое. И так каждый раз, когда он приезжает. Будто впервые видит. Феликс снова едет в Розовую страну. Ромео встречает его только около замка, уже не выходя к воротам. Король стоит, почти смущённый, что ему несвойственно. Обычно он всегда весел или спокоен. Они сразу идут в сад без лишних разговоров. Седьмой вспоминает, как закончилась их прошлая встреча, поэтому молчит, не решаясь начать диалог первым. — Давай присядем, ладно? Нужно поговорить, — услышав Феликса, Ромео поворачивает на него голову, держа в руке красную розу и молча кивает. Когда они садятся на лавку около фонтана, блондин просто закрывает глаза, закрывает руками лицо и ставит локти на бедра, сгибая спину. Ромео смотрит слегка беспокойно и осторожно кладёт руку на мужественную спину валета, поглаживая. — Феликс? Что происходит? — Валет резко выпрямляется, отнимая ладони от лица и выдыхает. — Ты… Феликс, у тебя всё в порядке? Феликс срывается и рассказывает ему всё, что происходило недавно. Ромео чувствовал, что не может сейчас давать своему валету поверхностные советы вроде: «забудь, отвлекись, это не имеет значения». Забыть, отвлечься, не придавать значение инфляции и практически депрессии… вряд ли это возможно. Учитывая, как Феликс сильно хочет, чтобы все вокруг были счастливы. Король червей отвёл взгляд на фонтан. Вода стекала вниз быстро и шумно, меняя размер струй - чем-то напоминала его валета. Феликс всегда такой - эмоциональный, непостоянный, резкий, шумный, но всё-таки добрый. Скорее, в глубине души он просто не мог принять тот факт, что негатив может иногда брать верх, и старался оградить себя от этого, не понимая, что иногда простого «Улыбнись!» недостаточно, чтобы осчастливить или снова заставить человека смеяться. Ромео внутренне сравнивал Феликса с ребёнком. С ребёнком, который иногда совсем не думает о себе, стараясь поддерживать улыбки окружающих; с ребёнком, который не понимает, что всё зло из этого мира никуда не исчезнет, который не понимает, что он делает не так; с ребёнком, который просто устал и запутался в себе. Ромео переводит глаза обратно на своего валета, продолжающего активно жестикулировать, уже задыхаясь, и обхватывает ладонями его лицо. Феликс резко замолкает и медленно опускает руки на свои колени, фокусируя заслезившиеся глаза на короле. Седьмой качает головой, гладит щёки четвёртого. Кажется, Ромео сам не понимает, что делает. — А что бы ты хотел сейчас больше всего? — единственное, что приходит на ум королю. Он не помнит, чтобы интересовался чужим мнением - оно ему было попросту не нужно. — Я… — Феликс распрямляет широкие плечи. Руки Ромео сползают на его шею и успокаивающе гладят. Валет вздыхает. — Я хочу побыть с тобой. Ромео убирает руки от его шеи, после садится на скамье ровно и хлопает ладонью по своим коленям. Феликс вскидывает светлые брови, а после разворачивается к королю спиной и ложится затылком на его бёдра, взгляд рыжих глаз направляя прямо на лицо седьмого. Феликс перехватывает ладонь Ромео, сжимает её в своей, поднося к своим губам и еле целуя, а потом отпуская под удивлённый взгляд короля. — Ох, хех, прости, Ромео… Совсем с ума схожу, — золотые кудри до подбородка валета разметались по бедрам короля мелкими спиралями. — Ты можешь приезжать, когда тебе угодно, солнце. Двери для тебя всегда открыты. Феликса это успокаивает. Ромео вплетает ему в волосы красную розу, символ любви, кажется. Когда всю ситуацию в Фелиции вынести становится практически невозможно, Феликс срывается и снова уезжает в Верону. На этот раз они лежат на кровати. Феликс одним лишь потускневшим взглядом просил провести с ним время наедине, безо всяких развлечений и женщин. Ромео гладит его почти полностью выгоревшие волосы, очерчивает большими пальцами круги под глазами, кладёт руку на его крепкую грудь, гладит в районе сердца, а потом переплетает свои пальцы с его - дрожащими крупно и уже на постоянной основе, даже иногда во сне. — Всё наладится, Феликс. Всё разрешится, — Ромео в глубине души понимает, что ситуацию в Фелиции исправить почти нельзя, но он не упускает и вариант того, что всё ещё можно изменить. Феликс, как правитель, допустил это. Но Ромео ли осуждать своего валета? Он смотрит на генератор, валяющийся на коврике у кровати с минимальным количеством энергии и обнимает второй рукой голову блондина. Хотя бы Феликс всё это время пытался делать хоть что-то. У червовых это, так сказать, в крови: некоторая беспечность и вера в то, что всё рано или поздно наладится. Король печально улыбается, обнимая валета, а тот поднимает на него глаза. — Ромео, мне плохо. — Знаю, сладкий… Но потерпи ещё немного. Во имя добра, ведь так? — седьмой старается подбодрить его, но, видно, выходит не очень. — Это была худшая идея… Может, из меня действительно ужасный правитель? — Феликс чувствует тёплую ладонь на своей щеке и доверчиво ластится к ней. — Не говори так, прошу тебя. Ты самый лучший, Феликс, мне ли не знать? У тебя всё получится, нужно только время. Если хочешь - могу помочь. Что мне сделать для тебя? — Поцелуй меня. Король почти не удивляется этому заявлению. Не потому что у Феликса почти окончательно помешался разум, а потому что они уже целовались до этого. Феликс посещал Верону, а в процессе между червовыми неожиданно пошли поцелуи, долгие объятия, поглаживания чужих рук, талии, плеч. И Ромео целует. Феликс почти с жадностью впивается в его рот в ответ, кусая чужие губы, а король отвечает, успокаивающе гладит его волосы, пропуская всё ещё мягкие пряди сквозь тонкие пальцы. Скоро блондин отстраняется. — Я люблю тебя, Ромео. — И я тебя люблю, Феликс. — Можешь мне кое-что пообещать? — Ромео не помнит, чтобы давал кому-то обещания, но это же не кто-то. Это его любимый валет. Который ещё ребёнок. Сильный, высокий, широкоплечий ребёнок. — Конечно, солнышко. Что ты хочешь? — Если вдруг всё станет совсем плохо… Приедешь ко мне? — Ромео прижимается своим лбом ко лбу Феликса и кивает. — Только когда будешь заходить, назовёшь себя по имени? — Мне назвать себя? — Да. У тебя красивое имя, — Феликс тянет губы в больной улыбке и почти плачет. — И скажешь, что любишь меня? — Конечно, сладкий. Хочешь, скажу это снова сейчас? — Хочу… Очень хочу. Я люблю тебя. — И я тебя люблю. Феликс обхватывает его талию, Ромео обнимает его за лопатки. Простыни под ними чуть сминаются. Туман удовольствия медленно выползает из глаз короля, превращаясь в солёную влагу, стекающую по щекам к подбородку, а в голове на месте давно улетевшего ветра одно имя - Феликс. И пусть валет здесь перед ним такой уставший, перегоревший и натянуто улыбающийся, не такой, как раньше, с покусанными губами, запёкшейся кое-где корочкой на них же, с его именем до сих пор ассоциируется всё самое светлое. Не было бы его Феликса или знай Ромео другого такого же парня, он бы ничего не почувствовал. Даже правители иногда никому ничего не должны. А сейчас в душе Ромео имя Феликса светится ярче солнца. Словом, согревает сердце короля.