Чувствуешь?

Боль. — Лу, ты идешь? — Что? Она стоит у полки со снэками, задумчиво перебирая яркие упаковки с таким серьезным видом, будто это — выбор жизни и смерти. На вопрос откликается с третьего раза, но мне не привыкать — напарница часто витает в собственных мыслях, иногда будто отключается. Не лезу — мало ли, у каждого свои проблемы. Достаточно того, что чувствую — жизнь у неё явно не сахар. Не знаю, в чем дело, но в последнее время сама не своя. Правда, на работу это не влияет, как изначально показала себя умницей, так и продолжает в том же боевом духе. — Ты идешь, говорю? Просто ты стоишь тут с двумя пачками попкорна и… Лу обезоруживающе улыбается и перебивает с ноткой вины в голосе: — Да задумалась что-то. Какой лучше взять, как считаешь? Протягивает мне две коробки с абсолютно идентичными картинками. Да уж, дела. Конкретно задумалась. Но, опять же, не моё дело. Как бы мне ни хотелось ей помочь, с чем бы там оно ни было. Первое правило эмпатика — не лезь. Ни словом, ни делом — пока не попросят. — Они одинаковые, Лу. Но если ты так любишь попкорн, бери обе, — стараюсь говорить как можно мягче, но когда случайно касаюсь её напряженных пальцев, понимаю, что зря. Можно быть сто раз тактичным и ещё столько же мягким, но когда у человека внутри дыра с ободранными краями, это бесполезно. Ей больно. До одури, даже дышать тяжело. И не потому, что на недавнем задании получила ножом под ребра. Как выкарабкалась — не рассказывает, но именно после случившегося сама не своя. Но дело не в ранении. Тут другое. Боль — это та самая дыра. Кровоточащая, саднящая. Не сравнимая с теми, какие оставляют пули или лезвия. Последние можно залечить, а боль в душе зарастает только со временем. Иногда — длительным. Даже чаще всего. — На самом деле, терпеть не могу попкорн, — неожиданно признается Лу и хватает с полки первый попавшийся пакет с чипсами. — Сегодня вечер вредной еды. Возьму это. Не развиваю тему. Кожа на месте касания все ещё слегка пульсирует — мнимое ощущение, подтверждающее что словил слишком сильную эмоцию. — И часто устраиваешь себе читмил? — Стараюсь отвлечься от её чувств, тяжело оседающих в моей собственной груди. Блядская боль, удушающее одиночество, послевкусие других, более сложных и интимных чувств. Ядовитый коктейль. — Чтобы его устроить, нужно придерживаться типа правильного питания. А с нашей нагрузкой нормально поесть-то удаётся не часто, чтобы делать это ещё и правильно, — старается говорить спокойно, а в глазах едва ли не слёзы стоят. Чёрт. — Тогда советую ещё взять парочку светлого, завтра как раз выходной, — отвечаю ей в тон, и она, соглашаясь, кладет в корзину две бутылки натурального «эльзаса». Хороший выбор. Впервые за вечер её улыбка даже похожа на настоящую. Привычная грубоватость не кажется защитой, скорее, открытостью. Такая, какая есть. Мне нравится в ней это качество. Не притворяется, говорит, что думает, не подбирая выражений. Не всегда, конечно. При начальстве держится — только один раз назвала задержанного мудаком при Нарсисе Уэйне, ну так не соврала же. Мужик реально был той ещё мразью. Уже на выходе из супермаркета Лу вдруг на мгновение замирает и приходит в себя только от щелчка автомобильной сигнализации. Снова сдерживаю едва ли уместное «ты в порядке?» и молча открываю пассажирскую дверь. Стараюсь не обращать внимания, как напарница судорожно выдыхает и устраивается на переднем сидении. Разувается, подтягивает колени к подбородку, обхватывает себя за ноги. Прячется. От самой себя и от меня тоже. Засыпает, когда до её дома остаются считанные километры. Расслабленно прислоняется головой к боковой стойке, все так же по-детски свернувшись калачиком. Волны душевной боли затихают — во сне успокаивается. Только вздрагивает, когда тормозим на светофоре. Украдкой разглядываю её лицо, раскрашенное красными бликами. Красивая. Уставшая, измученная, но все равно красивая. Я же не слепой, чтобы не замечать. Осторожно, стараясь не разбудить, поправляю выбившуюся на её лицо прядку — снова вздрагивает, на этот раз просыпаясь. Моя рука замирает у её щеки. Дурак, зачем вообще трогал. — Кей? — Не открывая глаз, тихо бормочет Лу, не поворачивая головы. — Да? — Спасибо. — За что? — Ты всё чувствуешь. И не лезешь. Другой бы уже расспросами достал, задушевными разговорами. А ты молчишь, — тихо поясняет, все так же отвернувшись. А я и правда молчу. Все так же молчу, прекрасно зная, что ответить и почему этого делать не стоит. Только ободряюще сжимаю её плечо, случайно задевая подушечками пальцев теплую кожу на шее — боль все такая же, только чуть тише. На сотую долю. — Вот опять, — с удовлетворением отмечает Лу, не отстраняясь. — Но, если что, сейчас самое время что-то сказать. Не успеваю — сзади раздаётся оглушительный визг клаксона, напоминающий, что зеленый горит уже несколько секунд. Неохотно возвращаю руку на руль, надеясь, что пресловутая чужая боль, её боль, впитается в его оплётку. А тепло останется. — Если тебе нужна помощь, Лу, — наконец, решаюсь, — я рядом. Поговорить, помолчать, покричать… Договорить не дает, сбивчиво прерывает: — Спасибо. Ты хороший, правда. — Звучит так, как будто здесь должно быть продолжение. Ты хороший, но… — Без но. Ты и правда такой. Отвлекаюсь от дороги, засматриваясь на её пальцы, нервно дергающие молнию на куртке. Характерный звук — туда-сюда, со скрипом — не раздражает. — Если человек готов выслушать и помочь — это не значит, что он хороший. Скорее, что он просто переживает за тебя, — мягко останавливаю её движение на уровне груди, не касаясь. — А ещё ты зануда. Но правда, спасибо. Иногда мне кажется, что я с ума схожу, но ты и работа мне мешаете окончательно скатиться в полное… в уныние, в общем. В полное дерьмо, понимаю. — Выше нос, напарник, — слегка щелкаю её по этому самому носу, неожиданно для самого себя позволяя такую вольность. Лу не злится. Наоборот, смешно морщится, смеётся даже. Её лицо больше не напоминает застывшую маску, а улыбка становится искренней и живой. Да, она красивая. И я почему-то уверен, что за этим скрывается нечто большее, чем смазливая мордашка, классная фигура или что-то такое. Вообще редко оцениваю по этим критериям, потому что эмпатики как никто знают, что за самым шикарным фасадом может прятаться последняя дрянь. В Лу этого нет. Этим она мне и нравится. Прощается, едва останавливаюсь у её дома. Быстро, словно второпях, стараясь забыть, что разрешила себе сказать лишнего, открыться — показаться слабой. Но я уверен — таких сильных как Лу Рид ещё поискать. Только я не тороплюсь снова запускать двигатель. Не глядя ей в спину, считаю про себя. Раз, два, три. Уеду, как только хлопнет тяжелая дверь в подъезд — так спокойней. Четыре, пять, шесть. — Зайдешь? — Вопрос залетает в приоткрытое окно вместе с никотиновым облаком. — Не зря ж две бутылки брала… Принятие. Лу лежит на холодном полу и тяжело дышит, широко раскинув руки в стороны. Влажные волосы прилипли ко лбу, губы в кровь искусаны. Опускаясь рядом с ней на корточки, подаю влажное полотенце, которое она принимает дрожащей рукой и сразу же со шлепком опускает на свое лицо. — Спасибо, — голос сквозь плотную махровую ткань звучит неразборчиво, но я все равно всё понимаю. — Да не за что. Смотри, будешь так выкладываться на тренировках, на экзамене уже не выдержишь, — протягиваю ей руку, помогаю встать. Поначалу она на это всегда отнекивалась, но через несколько дней привыкла — ну или просто ей надоело спорить и изображать супер-героя в форме Корпуса Содействия. — Выдержу, — резко отвечает Лу, перекидывая полотенце через шею. — Даже не надейся, не видать тебе нового напарника. — Я на это не надеюсь. — Знаю. Смотрит на меня серьезно, словно проверяет. Устало приваливается к стене, с удовольствием прижимаясь лопатками к её прохладной поверхности. Сдувает с лица непослушную чёлку, но взгляд не отводит. Сдаюсь и отворачиваюсь первым. Ты опять выиграла, Лу. — У тебя все получится, — повторяю, наверное, в сотый раз. — Так и слышу «Вы приняты, мадемуазель Рид». Да, я действительно хочу чтоб так и было. Не хочу потерять её. На меня уже пришел запрос на новую должность — усиление охраны Приора Инквизиции. Хорошее место. Поэтому когда появляется возможность замолвить за Лу словечко, пользуюсь этой возможностью, не раздумывая. В конце концов, если все срастётся, будет замечательно — мы уже достаточно привыкли друг к другу, как напарники сработались от и до. Поэтому Лу усиленно тренируется, иногда просто выматывает себя в зале. Ругаю её за это. Зачем так на износ?.. Пока однажды не понимаю — ей так легче. С того дня, когда она решилась заговорить, но так ничего и не сказала, прошло несколько месяцев. В случайных касаниях её боли уже не чувствую. Что-то другое, глухое, отдаленное. Тоска. Грусть. Все то же одиночество. Но не боль. Все чаще замечаю интерес. Не в свою сторону, нет, скорее, к жизни. Пробуждающийся, немного даже детский. Как будто заново учится чувствовать, дышать, видеть, принимать. И мне нравятся эти перемены. А иногда ловлю себя на мысли, что мне нравится она. Не та самая красота, на которую западают в первую очередь, а что-то другое, более глубокое и потаённое. Предпочитаю не думать об этом слишком часто. Да и зачем? Мы — напарники, не более. Может быть, чуть-чуть друзья. А может быть, не чуть-чуть. — Какие планы на вечер? — Вопрос звучит неожиданно и я даже немного теряюсь. — Никаких. Есть предложения? — Но отвечаю моментально. Планов-то действительно нет. — Есть. Не знаю, понравится ли тебе этот вариант, но хотела попросить погонять меня по истории. За эссе это дурацкое переживаю. Эссе. Ещё одна проверка для получения новой должности. Знаю, что Лу волнуется за него даже больше, чем за физическую подготовку, поэтому, конечно, соглашаюсь. — Погоняю, — улыбаюсь своим мыслям — думаю о том, что уж с этим она тоже справится на «отлично». — Но это не понравится уже тебе. — Я помню, что ты зануда. Поэтому и прошу, — Лу весело перебрасывает мне полотенце и, подмигнув, идёт в сторону душевой, — гоняй меня полностью. — Ты не знаешь, на что подписываешься, — бросаю вдогонку, но она лишь шутливо закатывает глаза. — А вот теперь мне действительно страшно… Не бойся, Лу. Я знаю, самое страшное ты уже пережила. Что бы это ни было. Доверие. Мы беззащитны. Совершенно и абсолютно, если точно знаем, что обязаны встать под пули и закрыть собой объект. Наш объект — Иво Мартен. Мы для него — щит, а друг для друга — единственная защита. А я не защитил. Идиотская тавтология. И теперь слышу, как Лу в соседней комнате яростно отказывается от служебного хилера, вызванного, чтобы подлатать её рану. Блядский приём с перестрелками. Блядская Сарду, хоть она, вроде бы, и не виновата. Но с этим ещё нужно разобраться, а пока что я просто жду, когда меня пустят к Лу. Приор сидит напротив и напряженно барабанит пальцами по столу в ожидании дознавателей. Раздражает своим присутствием, а от самого исходят волны злости и страха. Он просто человек, такой же как и мы. Ему можно чувствовать то же самое, что и нам, но показывать — нет. Внешне ледяной, внутри кипит. Благодарит, сочувствует, убивает — всё с одним выражением лица. Равнодушные глаза Мартена-убийцы — последнее, что мне бы хотелось видеть перед собственной смертью. Не знаю, почему вообще об этом подумал. — Заберете Рид, как только хилер закончит, — Мартен, наконец, говорит свои первые слова за вечер. — И, Стоун… спасибо. — Мне — не за что. Ей спасибо. — Обоим. Короткий диалог прерывается хлопком двери и появлением бледной Лу на пороге. Судя по все ещё перевязанному плечу, хилить себя она так и не позволила. — Месье Мартен?.. Немой вопрос, на который он не успевает ответить — в кабинет после короткого стука входит Марк Жонсьер и начинается суета: улавливаю причитания Сарду из приёмной и понимаю, что сейчас начнется очередная эпопея с разборками, обвинениями и оправданиями. Ошибаюсь: после нескольких дежурных вопросов нас быстро отпускают, только Даниэль взволнованно суёт мне в карман рекомендации врача, написанные убористым почерком на бумаге с тисненым символом Инквизиции. Несмотря на протесты Лу, крепко держу её под локоть здоровой руки и помогаю спуститься к машине. Успокаивается только на парковке — переставляет ноги на автомате, устало опираясь на меня всем телом. Удивительно, но страха, как в Мартене, в ней нет. Только снова боль, на этот раз физическая вперемешку с душевной. Хотя понимаю, что испугалась до чёртиков, но всё равно — странно. Что-то не то, а что — не скажет ведь. По дороге домой Лу засыпает, измотанная донельзя. Будить жалко, но приходится — душу в себе желание отнести её в блок на руках вот такую, сонную. Стараюсь меньше её касаться: такое ощущение, что передо мной оголенный провод, тронь — заискрит. Долго возится с замком, не попадая ключ-картой в нужное место. Забираю ключ, открываю дверь сам. Лу благодарно кивает, не в силах даже разговаривать, но едва помогаю ей под недовольное ворочание и коронное «я сама», вдруг тихо шепчет, сжимая моё запястье: — Останешься? Не хочу одна. — Конечно. — Ты только не подумай… — Не подумаю, Лу. Аккуратно, стараясь не потревожить её, устраиваюсь на полу рядом с кроватью, потому что даже отрубаясь от усталости, Лу не разжимает пальцы — держит, не отпускает. Понимает, что так откроется больше, чем если будет говорить без умолку, и все равно разрешает читать себя, как открытую книгу. Не спрашивает, хочу ли я этого — знает, что хочу. Она далеко не дура, этого не отнять. Снова одиночество. Такое же, как тогда. Чувствую, как оно её петлёй на шее душит. Только в этот раз какое-то застарелое, едва ли не ностальгическое. Как будто в памяти кто-то покопался, расковырял подсохшие кровавые корки, едва затянутые тонким слоем розовой кожи. Не думая, зачем это делаю, осторожно отнимаю её руку и сплетаю наши пальцы. Её — тонкие, аккуратные — кажутся рядом с моими слишком хрупкими. Лу не сопротивляется — повторяет движение, плотно прижимая свою ладонь к моей. Тронь — заискрит. И сейчас горячая искра доверия и привязанности разгорается чуть ярче — а ведь поначалу я её даже не распознал. Точнее, думал, что показалось, но сейчас окончательно понял, что нет. Не показалось. И от этого мне слишком хорошо. Непривычно до эйфории. Какого хрена, напарник?.. Ты, кажется, не заметил самого главного. Причем в самом себе. — Помоги мне, пожалуйста, — Лу отвлекает меня от сумбурных размышлений тихой просьбой. — Хочу переодеться. Неуклюже поднимается с постели, все ещё опираясь на мою ладонь. Откидывает спутанные волосы, позволяя расстегнуть длинную молнию на платье. Отворачиваюсь и только по шуршанию легкой ткани понимаю, что оно уже на полу. Лу негромко матерится, пытаясь натянуть майку и домашние штаны. Не решаюсь предложить помощь, и когда всё же смотрю на неё, в этом нет необходимости — справилась сама. — Погоди, — поправляю лямку на её плече, стараясь не задеть бинты, но даже в полумраке замечаю, что Лу краснеет — как ребенок, смущенно и неожиданно. — Вот так. — Спасибо. На светлой повязке проступают бурые пятна. Лу хмурится, зажимает плечо рукой. — Пройдет. Качаю головой — упрямая. — Надо было… — Не надо. Это — моё. Не люблю, когда меня хилят, — замолкает, словно запинается, обрывает фразу на полуслове и добавляет едва ли не угрожающе. — Закрыли тему. Её резкость не обижает. У каждого свои на неё причины, а когда тебя подстрелили несколько часов назад — они ещё и вполне оправданы. — Как скажешь, — примирительно улыбаюсь, и, на удивление, получаю такую же улыбку в ответ. Не злится, если только на себя за неосторожно сказанную грубость. Зря. Какая же ты, Лу… — Необычная. — Что? — Непонимающе приподнимает брови, будто обескуражена. Да я и сам не понял, как вырвалось. Но, наверное, давно стоило сказать. В другой ситуации. А сейчас она стоит напротив, смешно щурится и ждет продолжения. — Ты действительно необычная. Похожа на вредного ежа, который вечно ворчит. Но это только так кажется. Ты сама не знаешь, какая ты. — А ты, значит, знаешь? — Ещё нет. Но я рад, что ты позволяешь узнать. Короткая пауза. Отводит глаза. Недоверчиво, боясь показаться наивной. И, одновременно, с интересом, прощая мне ненужное «надо было». И в этом молчаливом прощении доверия больше, чем можно было бы сказать словами. Влюбленность. Лу спрыгивает с барной стойки и, кокетливо покачивая бедрами, направляется в центр зала, где беснуется толпа. Оглядывается, зовёт за собой. Жаль, что танцор из меня так себе, поэтому предпочитаю просто наблюдать за ней. Точнее, любоваться ею. Неугомонная. И не в алкоголе дело — выпила-то совсем чуть-чуть. Но такой я её ещё не видел. Свободной, слишком яркой, невозможной. Светится. Меняется, как лучи света в прожекторе, но всё равно остаётся собой — искренней и настоящей. Отдаётся танцу полностью, выкидывая из головы всё лишнее, растворяется в ритмичной музыке. А я все больше растворяюсь в ней. В оттенках голоса, в случайных взглядах, в её чувствах, которые она не пытается скрыть, а иногда нарочно позволяет считать. Не признаюсь в самому себе, но с каждым днем все отчетливее осознаю — это похоже на первую влюбленность в юности. Странно, непривычно, волнующе. Неправильно, и одновременно с тем единственно верно. И, самое главное, — взаимно. Рядом с Лу жарко. Она греет, но не испепеляет. Ощущается, как если после самого морозного дня зайти в теплую уютную комнату. И ты знаешь, что ещё несколько месяцев назад в этой комнате было холодно и оглушающе никак, а сейчас наледь оттаяла. Медленно, осколок за осколком. Я многого о ней не знаю. Никогда не слышал о её друзьях, только о родителях. Первая тема — табу, вторая — слишком болезненная, поэтому разговаривать предпочитаем о чем угодно, но не о прошлом. Настоящее и будущее — вполне устраивает. Вечер заканчивается слишком быстро, как и любые свободные минуты, проведенные вместе. Не запомнил момент, когда попал в эту временную петлю, но по возможности каждую из них намеренно растягиваем. Во множественном числе — потому что чувствую, знаю. Вот и сейчас намеренно идём пешком, не вызывая такси. Далеко и долго — идеально. Лу вышагивает по бордюру босиком, балансируя на носочках и смешно размахивая туфлями в руках. А я искоса наблюдаю за ней, чтобы успеть подхватить в случае, если оступится. — Почему ты не танцуешь? — Внезапно спрашивает Лу, сосредоточенно глядя вперёд. Не останавливается ни на секунду, уверенно ступая по узкой бетонной кромке. — Не люблю, — ненадолго задумываюсь, прежде чем ответить. Действительно, почему? Но ведь не вру же. — А как же, например, в интернате? Первый медляк и всё такое? — Она хитро прищуривается, всё так же не отводя взгляд от горизонта, на котором размыто мелькают неоновые вывески и редкие блики автомобильных фар. — Проблема в пси. Слишком тесный контакт плюс толпа вокруг. Сложно. — То есть у тебя не было?.. — Всё было, Лу. Просто чуть позже, чем у сверстников, — стараюсь говорить мягко, но слова подбираю с трудом. Она понимает. Считывает, почти как я её, даже не дотрагиваясь. Растерянно улыбается, стараясь скрыть смущение, — Прости. — Всё нормально. Знаешь… это как если прийти в большой магазин с кучей телевизоров, каждый из которых транслирует разный канал. Со звуком. Куча информации, картинок, передач, а ты стоишь посреди этого безумия и думаешь только о том, как не спятить, — ей могу сказать, как есть. — С возрастом я научится это контролировать, а в юности хотелось в окно выйти. — А сейчас? — Лу легко спрыгивает с бордюра и неловко обувается, держась за меня. — Сейчас в окно уже не хочется. — Я не об этом. Потанцуешь со мной? Чертики в глазах и косая ухмылка. Не стесняясь, включает на телефоне музыку на всю громкость. Что-то спокойное, без слов. Динамик немного хрипит, но момента это не портит. Её ладонь плавно скользит по моему плечу вниз, к запястью. Невесомо, испытывающе. Ловлю её и притягиваю к себе почти вплотную. Но так, чтобы при желании Лу могла отступить. Но вместо этого она подходит ещё ближе, внимательно смотрит прямо в глаза, медленно ведет за собой. Увлекает в странный интимный танец прямо посреди пустой улицы. Проверяет — что дальше? А дальше контролировать себя уже не получается. Её губы с привкусом ликера и мятной жвачки. Мягкие, податливые. Целующие глубоко и смело. Её пальцы, щекотно скользящие по моему лицу. До мурашек. Её тёплое гибкое тело в моих руках, которое хочется прижать к себе ещё крепче, чтобы дышать получалось через раз. И волна новых, каких-то хаотичных чувств, от которых в груди перехватывает. Я не знаю, чьи они — мои или Лу — но каждым касанием, с каждым движением они становятся только ярче… Что-то большее… — Захват сзади — это попытка вывести тебя из строя без цели прикончить, — осторожно перехватываю Лу под грудь и крепко прижимаю к себе спиной. — Руки свободны — бей локтём в живот, затылком в лицо. Нет — бей по ногам… Слушает внимательно, прижавшись головой к моему плечу. Запоминает каждое слово, и, в то же время, совершенно не думает о том, что именно говорю. Спокойная, расслабленная. Моя. Вздрагивает, когда случайно касаюсь губами шеи за ухом. И сразу же поворачивается ко мне лицом, с вызовом глядя в глаза. И как с ней вообще тренироваться на полном серьезе, если даже объясняя основы рукопашного боя, хочу только одного? Её. Прямо здесь, на берегу крохотной речки, спрятанной в лесополосе на самой окраине города. — А если я сдамся? — Выдыхает в считанных миллиметрах от моих губ. Тихим горячим шёпотом. Так, что сдаюсь я. Окончательно и бесповоротно. — А если ты не сможешь бороться, я сам прикончу любую мразь, которая тебя тронет. Застывает изваянием. Смотрит с изумлением, будто видит впервые. И целует так, как в первый раз. Не преувеличиваю. За неё могу убить. Или сам сдохнуть. Никогда не думал, что скажу подобное, но с каждым днём рядом с ней убеждаюсь в этом всё сильнее. И — снова — чувствую, что это взаимно. Мне нравится это слово. А в отношении Лу — особенно. Это не животное желание затащить в постель или просто приятно провести время. В этом «взаимно» — миллион и один оттенок, от банального проснуться вместе до глобального сделать ремонт в её блоке. И через оба момента мы давно уже прошли, но готовы не раз повторить. Только не сейчас. Сейчас — как в первый раз. Даже если не впервые. На расстеленный плед падаем вместе, как в пропасть. Общую и на двоих. Лу стягивает с меня футболку, позволяет снять с себя тонкое платье. Царапает спину, сильнее впиваясь ногтями в кожу при каждом движении. И смотрит прямо в глаза, стоит только отвлечься от её губ. Замирает на полуслове, зная, что я ощущаю её полностью, не только на уровне физиологии, но и гораздо глубже. И всё равно спрашивает: — Чувствуешь? — А ты как думаешь? Вопрос, на который не обязательно отвечать. И ответ на него мы каждый раз находим вместе.