катарсис.

      к тучному телу можно целое множество бирок неаккуратно пришить, въедаясь ядовитым кончиком цыганской иглы в слои толстой кожи и норовясь быстрее добраться, будто гидравлическим буром, до нутра. нутро, желанное, пленит и сладко манит отчего-то, и совладать с вожделением захватить всецело его нельзя. в приоритете остаётся проникнуть сквозь грудь к нему. любыми способами.       например, через на-си-ли-е.       грудная клетка сдавливается под возникающим из-за внешних сил давлением, рёбра трещат мелко, паутинками — гортань заполняется горячей кровью, — и кости хрустят. глаза закатываются, блекнут с мраком и вечностью и закрываются. с уст срывается дрожащий последний выдох.       и через смерть наступает конец. после черты уродского финала, за изувеченной гранью, ничто всё ещё остаётся ничем. другого конца ждать смешно и тупо: птенец с вырванными крыльями никогда не взлетит, а только слабо рухнет под ноги, подбитый снарядом рогатки.       чего и эрику стоит ожидать хорошего финала?       установленная и уже успевшая заржаветь парадигма не падёт ни под чьим-либо гнётом, а выстоит надёжной стеной. эрик картман честно хотел бы быть ею — быть всем и ничем одновременно, не иметь физической оболочки, но иметь хоть какое-нибудь значение, быть чем-то большим...       но эрик — это не парадигма. эрик — жалкое ничто, подобие последней жертвы и уродец, смевший в ночь холодного рождества возжелать себе спасения. у него есть широкая физическая оболочка — шире некуда, — а к собственной важности он может неловко прикрепиться личной грушей для битья и вывести кровью на своём лбу крестик для прицела насмешек.       не хватает только радужного значка, умерших родителей и выкрашенных в чёрный цвет ногтей, а остального для хулиганов достаточно, более чем — даже сполна. потому с их смазливых лиц никогда не исчезают коварные улыбки, и издевательствам нет конца.       нутро, сокровенное, припрятано спешно между складками и страницами самой ненавистной книги до тех пор, пока взгляд кайла брофловски не цепляется случайно за «портрет дориана грея» оскара уальда. оскар уальд, оказывается, пишет внутри заклеенных страниц о своей несчастной жизни, боли и любви и пытается спрятать личные мучения в невинных глазах и за улыбкой.       разорваны складки и страницы, пока кайл обращает на картмана свой ясный взор и… не смеётся певучим соловьём. у эрика жгутся его маленькие уши, и он догорает истощённой свечкой от стыда.       — тебя и вправду достают хулиганы, а ты им не можешь дать отпор, ха-ха!       чувство унижения топчет картмана до ядра земли, и эрик, весь покрасневший, еле выхватывает из красивых рук свой личный дневник и прижимает к себе.       — в этом нет ничего смешного, кайл.       веселье с лица брофловски вдруг стирается, и картман инстинктивно неуклюже ступает назад.       эрик думает, что кайл зол;       кайл подбирается ближе.       эрик думает, что зря пересёк черту;       кайл хватается ладонью за мясистое лицо, побуждая поддерживать прямой зрительный контакт, и сжимает пальцами щёки. картман зажмуривается, не находя в себе смелости взглянуть в его глаза и давая слабину. вязко расползается в груди инородное ощущение.       эрик думает, что кайл вот-вот ударит и кожа сгорит от выплеснутой наружу ненависти.       ничего такого не происходит.       кайл токмо что-то спрашивает, но картман случайно пропускает вопрос мимо ушей. эрик приоткрывает один глаз и натыкается взглядом на чужой томный. глаза кайла поблёскивают яростью, изумрудом и толикой чего-то неизвестного.       — я спросил, что они с тобой делают, картман?       картман сглатывает.       — всякое.       — смеются?       кивок.       — обзывают?       кивок.       — делают больно?       кивок.       — бьют? — мягко спрашивает кайл, и благодаря его спокойному тону эрик более-менее расслабляется.       в этот раз карман не отвечает — лишь краснеет пуще прежнего, утопая в жгучей стыдобе. неловко становится почему-то до жути, когда кайл с напором о «всяком» расспрашивает, да ещё так близко находится и так внимательно глядит.       бросает то в холод, то в жар под неизвестным кайловским гнётом, дыхание перехватывает, а конечности сводит лёгкой судорогой. синяки заявляют о себе, пронзив тело колючей болью.       — бьют, — на выдохе едва слышно шепчет картман.       — вот уроды, — бросает кайл с раздражением, сквозь стиснутые зубы и отпускает чужое лицо. брофловски отстраняется и отходит на шаг, засовывая руки в карманы. — я им ебальники набью.       обычно эрик возразил бы насчёт битых ебальников, но в этот раз в нём разгорается острой болью натянутое согласие с кайлом. картману не нравится быть на прицеле у всяких ублюдков, и он не может дать отпор, иначе тогда будет противоречить своим убеждениям — ему ничего не остаётся, кроме как банально попросить помощи.       у-мо-лять.       кайл — это не ничто. рядом с ним картман расщепляется, распадается на атомы и собирается в одно целое вновь.       брофловски, очевидно, вытворяет что-то непонятное, но… недосказанность оставляет ощутимую дыру между рёбер.       эрику же это не вредит, так?       всего лишь щёки делаются пунцовыми и сердце чем-то теплит; всего лишь кайл не выходит глубокими ночами из головы; всего лишь эрик выплёвывает кровь вместе с выбитыми зубами; всего лишь издевательств, в общей сложности, становится больше в целые разы; всего лишь эрик понимает, что его нездорово влечёт к этому ублюдку.       ничего страшного, потому что это ни в коем случае не вредит. так ведь?       картман на заднем дворе сжигает «портрет дориана грея» к собачьим чертям. а ничто всё ещё остаётся ничем.